Постепенно, по атому Антон отвоевывал свою бессмертную душу у «отложенного ужаса», выкристаллизовывал волю из противоестественного душеметаллического раствора, побеждал необоримое желание бросить штурвал, зажмуриться, зажать уши руками и ждать, ждать, когда все закончится! Это была новая — по ту сторону ничтожества — жизнь, как если бы он мужественно вытерпел чудовищную боль, победил тело.
Антон освоился, управление машиной даже стало доставлять некоторое извращенное удовольствие. Он подумал: хорошо бы Бруно и Кан сейчас увидели его. Скорее всего, они и видели. И надо думать, восхищались его лихостью. Если, конечно, мыслили прежними категориями. Елена решительно не изменилась, когда стояла в голубом проеме в обществе его друзей и Дон Кихота. Бруно же и Кан казались пришибленными, не то чтобы обиженными, но разочарованными. Антон ощутил запоздалую горькую тоску, что их больше нет. «Нельзя быть абсолютно уверенным, что кто-то умер, если не знаешь этого наверняка!» — строго сказал себе Антон. Но он знал, что это не так. Можно, еще как можно.
Раздражало большое количество неизвестных кнопок, рычажков, качающихся и неподвижных стрелок. К чему они, если он так хорошо обходится без них? И еще холодила мысль о предстоящем приземлении. Хотелось верить, что оно произойдет само собой.
Антон спохватился, что не следит за направлением полета, взглянул на Золу — впервые, как сели в вертолет. То, чем занималась Зола, бесконечно изумило его. Она красила красной, как кровь, помадой губы, глядясь в крохотное круглое зеркальце. Неужели он так хорошо управляет вертолетом, что она не чувствует болтанки? Неужели она так уверена в нем, что единственное, что ее сейчас волнует, — губы?
Антон посмотрел вниз. Ночная дымка сменялась туманом. Сквозь темноту изгибисто тянулась узкая белая лента. В ее клубящемся чреве подрагивали редкие огоньки. Это была река. Она первая оделась туманом, но скоро он встанет над болотами, полями, лесами — везде, где есть трава и листья, а на них вечерняя роса. Антон подумал, что надо вернуться вдоль реки к огромному сухому полю. Оно уйдет под туман последним. На поле-то он сумеет посадить вертолет.
Антон резко повел штурвал вправо, не без лихости развернулся. Чем решительнее, бесцеремоннее он обращался с машиной, тем подчиненнее, податливее она становилась. Антону показалось, он открыл некий закон: миром правила наглая некомпетентность. Когда наглая некомпетентность превращалась в умеренную компетентность, то немедленно уступала дорогу очередной, еще более наглой некомпетентности. Ему хотелось, чтобы внизу — Антон не сомневался, что множество ненавидящих глаз-ушей вглядываются-вслушиваются в небо, — думали, что за штурвалом профессиональный пилот, выполняющий неведомое задание. Промелькнули какие-то крыши. Антон пожалел, что не успел снизиться, пройти над ними впритирку. Слишком долго он от всех прятался! Пусть знают!
Антону казалось, он заново учится ходить. По воздуху? Он не помнил, как впервые пошел по земле. Зато отлично помнил, как впервые поплыл, то есть пошел по воде.