Вы решились пуститься в странствие по закоулкам кошмаров, таящихся за гранью реальности, и эта книга – ваш путеводитель по миру, населенному кромешным ужасом.За поворотом дороги – мир, где под масками людей таится Серое Зло. Зло, в котором нет даже искорки человечьей души. Новый поворот – и вот он, городок, где сверхсовременная мясорубка обрела свои собственные волю и разум. Волю к Злу и разум, нацеленный лишь на убийство…И опять дорога делает поворот – и в маленький городок приходит Гибель. Страшная многохвостая гибель, на которую, увы, не найдется ни дудочки, ни Крысолова…
На вечеринках (коих я по мере возможности стараюсь избегать) меня часто одаривают улыбками и крепкими рукопожатиями самые разные люди, которые затем с многозначительно таинственным видом заявляют:
– Знаете, мне всегда хотелось писать.
Я всегда пытался быть с ними вежливым.
Но теперь с той же ликующе-загадочной ухмылкой отвечаю им:
– А мне, знаете ли, всегда хотелось быть нейрохирургом.
На лицах тут же возникает растерянность. Но это не важно. Кругом полно странных растерянных людей, не знающих, куда себя приткнуть и чем заняться.
Если вы хотите писать, то пишите.
И научиться писать можно только в процессе. Не слишком пригодный способ для освоения профессии нейрохирурга.
Стивен Кинг всегда хотел писать, и он пишет.
И он написал «Кэрри», и «Жребий», и «Сияние», и замечательные рассказы, которые вы можете прочесть в этой книжке, и невероятное количество других рассказов, и романов, и отрывков, и стихотворений, и эссе, а также прочих произведений, не подлежащих классификации, и уж тем более, по большей части, – публикации. Слишком уж отталкивающие и страшные описаны там картины.
Но он написал их именно так.
Потому что другого способа написать об этом просто не существует. Не существует, и все тут.
Усердие и трудолюбие – прекрасные качества. Но их недостаточно. Надо обладать вкусом к слову. Упиваться, обжираться словами. Купаться в них, раскатывать на языке. Перечитать миллионы слов, написанных другими.
Читать все, что только не попадет под руку, с чувством бешеной зависти или снисходительного презрения.
А самое яростное презрение следует приберегать для людей, скрывающих свою полную беспомощность и бездарность за многословием, жесткой структурой предложения, присущей германским языкам, неуместными символами, а также абсолютным отсутствием понимания того, что есть сюжет, исторический контекст, ритм и образ.
Только начав понимать, что такое вы сами, вы научитесь понимать других людей. Ведь в каждом первом встречном есть частичка вашего собственного «я».
Ну вот, собственно, и все. Итак, еще раз, что нам необходимо? Усердие и трудолюбие плюс любовь к слову, плюс выразительность – и вот из всего этого с трудом пробивается на свет Божий частичная объективность.
Ибо абсолютной объективности не существует вообще…
И тут я, печатающий эти слова на своей голубой машинке и дошедший уже до второй страницы этого предисловия и совершенно отчетливо представлявший сначала, что и как собираюсь сказать, вдруг растерялся. И теперь вовсе не уверен, понимаю ли сам, что именно хотел сказать.
Прожив на свете вдвое дольше Стивена Кинга, я имею основания полагать, что оцениваю свое творчество более объективно, нежели Стивен Кинг свое.
Объективность… о, она вырабатывается так медленно и болезненно.
Ты пишешь книги, они расходятся по миру, и очистить их от присущего им духа, как от шелухи, более уже невозможно. Ты связан с ними, словно с детьми, которые выросли и избрали собственный путь, невзирая на все те ярлыки, которые ты на них навешивал. О, если бы только это было возможно – вернуть их домой и придать каждой книге дополнительного блеска и силы!.. Подчистить, подправить страницу за страницей. Углубить, перелопатить, навести полировку, избавить от лишнего…
Но в свои тридцать Стивен Кинг куда лучший писатель, нежели был я в свои тридцать и сорок.
И я испытываю к нему за это нечто вроде ненависти – так, самую малость.
И еще, мне кажется, знаю в лицо целую дюжину демонов, попрятавшихся в кустах вдоль тропинки, которую он избрал, но даже если бы у меня и существовал способ предупредить его об этом, он бы все равно не послушался. Тут уж кто кого – или он их, или они его.
Все очень просто.
Ладно. Так о чем это я?..
Трудолюбие, любовь к слову, выразительность, объективность… А что еще?
История! Ну конечно, история, что же еще, черт побери!
История – это нечто, случившееся с тем, за кем вы наблюдаете и к кому неравнодушны. Случиться она может в любом измерении – физическом, ментальном, духовном. А также в комбинации всех этих трех измерений.
И без вмешательства автора.
А вмешательство автора – это примерно вот что: «Бог мой, мама, ты только посмотри, как
Другого рода вмешательство – чистой воды гротеск. Вот один из любимейших примеров, вычитанных мной из прошлогоднего сборника бестселлеров: «Его глаза скользнули по передней части ее платья».
Вмешательство автора – это глупая или неуместная фраза, заставляющая читателя тут же осознать, что он занят процессом чтения, и оторвать его тем самым от истории. У бедняги шок, и он тут же забывает, о чем шла речь.
Другой разновидностью авторского вмешательства являются эдакие мини-лекции, включенные в ткань повествования. Кстати, один из самых прискорбных моих недостатков.
