– Но я не смог, – продолжал он ломающимся дискантом, – я не смог. Через час Энди опять закричал. Отвратительный, булькающий крик. Я понял, что действительно любил его, поскольку помчался туда… я даже не включил свет, я бежал, бежал,
– И что потом?
– Я сбежал, – сказал Биллингс все тем же холодным, безжизненным тоном. – Пошел в круглосуточное кафе и выпил шесть чашек кофе. Потом вернулся домой. Уже светало. Я вызвал полицию, даже не поднимаясь в детскую. Энди лежал на полу и смотрел на меня, обвиняя. Из его уха вытекло немного крови. Одна капелька. И дверь чулана была приоткрыта. Чуть-чуть.
Он замолчал. Харпер посмотрел на часы. Прошло пятьдесят минут.
– Запишитесь на прием у сестры, – сказал он. – Лучше сразу на несколько приемов. Вторник и четверг вас устроят?
– Я хотел лишь рассказать свою историю, – ответил Биллингс. – Снять груз с души. Я ведь соврал полиции. Сказал, что Энди, наверно, пытался вылезти ночью из кроватки, и… они клюнули. Случайная смерть, обычное дело. Но Рита поняла. Рита наконец… поняла. – Он прикрыл глаза рукой и заплакал.
– Мистер Биллингс, нам нужно о многом поговорить, – произнес доктор Харпер после короткой паузы. – Думаю, мне удастся избавить вас от чувства вины хотя бы частично, но для начала вам нужно этого захотеть.
– Вы что думаете, я
Харпер увидел его красные, мокрые, несчастные глаза.
– Увидим, – тихо ответил он. – Вторник и четверг. Согласны?
После долгой паузы Биллингс пробурчал:
– Чертов мозголом. Ладно. Согласен.
– Запишитесь на прием у сестры, мистер Биллингс. Удачного вам дня.
Биллингс горько усмехнулся и быстро вышел из кабинета.
За стойкой медсестры никого не было. На столике стояла небольшая табличка: «Скоро вернусь».
Биллингс развернулся и пошел обратно в кабинет.
– Доктор, сестры нет на…
Комната была пуста.
Но дверь стенного шкафа была приоткрыта. Чуть-чуть.
– Как мило, – послышался голос из шкафа. – Как мило.
Голос был глухой, словно с трудом пробивался сквозь слой гнилой морской тины.
Биллингс замер как вкопанный, не в силах шевельнуться. Дверь шкафа распахнулась, и Биллингс тут же почувствовал, что обмочился.
– Как мило, – повторил Бука, выбираясь из шкафа. В его полуразложившейся когтистой руке все еще была зажата маска с лицом доктора Харпера.
Всю неделю бюро прогнозов предсказывало снегопад и сильный северный ветер, и вот в четверг он докатился до нас и, разбушевавшись не на шутку, не выказывал ни малейшего намерения утихомириться. Снегу к четырем дня навалило дюймов на восемь. Человек пять-шесть постоянных посетителей укрылись в надежном месте, лавке Генри под названием «Ночная сова», которая в этом районе Бангора являлась единственным заведением, работающим круглосуточно.
Нельзя сказать, что Генри делал хороший бизнес – по большей части он сводился к продаже студентам из колледжа вина и пива, – однако ему удавалось сводить концы с концами, и еще это было место, где мы, старые перечники, живущие на пенсии и пособия, могли собраться и поболтать о том, кто недавно помер, что мир, похоже, катится в пропасть, ну и так далее в том же духе.
В тот день за прилавком стоял сам Генри, а Билл Пелхем, Берти Коннорс, Карл Литлфилд и я столпились возле печки. За окном, на Огайо-стрит, не было видно ни единого автомобиля, одни лишь снегоочистители с трудом пробивали себе дорогу. Ветер с воем вздымал снежную пыль и швырял в стекло.
У Генри за весь день побывали всего лишь три покупателя – это если считать слепого Эдди. Эдди было под семьдесят, и сказать, что он совершенно ослеп, было бы неправильно. Просто он то и дело налетал на разные предметы. Он заходил в «Ночную сову» раза два в неделю и воровал буханку хлеба. Совал ее под пиджак и выходил из лавки, так и говоря всем своим видом:
Как-то Берти спросил Генри, отчего тот не положит конец всему этому безобразию.
– Сейчас объясню, – сказал Генри. – Несколько лет назад ВВС США понадобилось двадцать миллионов долларов, чтоб построить какую-то новую модель самолета. Дело кончилось тем, что вбухали они в нее целых семьдесят пять миллионов, а когда стали испытывать эту хреновину, оказалось, что летать она не может. Случилось это, если точно, десять лет назад, когда мы со слепым Эдди были куда как моложе, и я, дурак, проголосовал за женщину, которая проталкивала этот проект в конгрессе. А Эдди голосовал против. Вот с тех пор я и покупаю ему хлеб.
