Он и дальше продолжал заступаться за слабых, хотя морально-психологический фактор не всегда играл свою роль: случалось, что попадало и ему.
Позже он осознал и то, что моральный дух сам не приходит, его надо воспитывать в себе. Прочел большую литературу. Да и практики хватало. На опыте познал, что, когда он проигрывает соревнование, домашние задания получаются хуже, когда учитель придирается, пропадает охота отвечать, а когда они с Нинкой в ссоре, вообще все из рук валится.
Но приходило с годами и другое — спортивная злость, выдержка, умение взять себя в руки, добиваться там, где не получалось, удваивать усилия, если удваивались препятствия. Изучать морально-психологический фактор по учебникам трудно. Лучший учитель здесь — сама жизнь.
Отец был для Петра живым примером моральной чистоты и стойкости. И дед, которого давно не было, но который в его сознании оставался живым.
Трагическая смерть матери потребовала от всей семьи Чайковских много душевных сил. Петр и Ленка были еще детьми. В их возрасте все переносится легче, все проходит быстрее.
Для Ильи Сергеевича ничего не прошло. Помимо невыносимой потери он столкнулся теперь в одиночку с труднейшей и ответственнейшей задачей — воспитанием детей. А сколько у него при его профессии оставалось на это времени?
С того первого разговора, который состоялся у него с Петром и Леной, Илья Сергеевич доверился им. Нет, он, конечно, проверял их, иногда выговаривал, всегда советовал, но доверял полностью. Петр и Лена не слышали от отца слово «запрещаю». Он всегда говорил «советую» и коротко, точно объяснял почему. Потом добавлял: «Так я считаю, ты же поступай, как найдешь нужным». Они поступали всегда так, как он считал. Вначале, слепо веря отцу, чей авторитет был непререкаем, позже потому, что сто раз убеждались в его правоте и доверяли его уму, опыту, знанию жизни безгранично. От него не было тайн. Он всегда относился к их порой смехотворным детским заботам, проблемам, огорчениям очень серьезно. Вместе с ними анализировал ситуацию. Но ситуации эти становились все значительнее, все «взрослей», все важней. Они требовали все более серьезного подхода и размышлений. А ведь у него были и другие дела…
Впрочем, главные дела Ильи Сергеевича, его служба, весьма походили на его дела домашние. Масштабы другие, но и здесь и там речь шла о воспитании, о привитии основных навыков, о поддержании состояния «высокой боеготовности», о том самом морально-психологическом факторе.
На службе это были тысячи взрослых людей, а дома двое детей, на службе эти люди должны были уметь прыгать с парашютом, стрелять, преодолевать полосы препятствий, взводом побеждать батальон врага и, если надо, жертвовать жизнью в борьбе с этим врагом.
Дома же его дети должны были делать ежедневно зарядку, овладевать школьными знаниями, справляться со своими пока детскими жизненными трудностями и в любую минуту быть готовыми отдать Родине все, что имели. Потому что Родина может потребовать этого от любого своего гражданина, есть у него уже паспорт или еще нет.
То, что случилось у Петра, было драмой. Настоящей, не детской, не выдуманной. Илья Сергеевич хорошо знал, что значило для сына училище. Срывались все с детства выношенные планы, терялась жизненная перспектива. Это была катастрофа.
Да и то, что получилось с Ниной, хотя здесь Илья Сергеевич мог лишь догадываться, тоже было драмой. Крушение первой любви…
Поэтому разговор, который предстоял с сыном, очень беспокоил его и не очень-то соответствовал бодрому тону оставленной им на столе записки. Он постарался освободиться в тот день пораньше, отпустил водителя и пошел домой пешком. Ему хотелось поразмышлять наедине.
Но одиночества не получилось. Не успел он пройти и сотни метров, как услышал за собой торопливые шаги, и запыхавшийся Логинов озабоченно потребовал:
— Давай рассказывай!
Илья Сергеевич не удивился. Он умел владеть собой, и никто никогда не мог сказать на занятиях, совещаниях, проверках, что творится в душе комдива. Он, конечно, требовал, выражал свое недовольство, отчитывал, да еще как, или, наоборот, радовался успеху, поощрял, хвалил, как любой начальник. Но это было связано с делом, со службой. Никогда он не позволял каким-нибудь иным причинам — личным огорчениям, домашним заботам, беспокойствам влиять на его служебную деятельность. Если Петр делался чемпионом общества по дзюдо или Ленка круглой отличницей, это не значило, что нерадивый офицер обходился без взысканий. Если дома бывало плохо, комдив не становился раздражительным и не срывал своего настроения, как это, увы, частенько бывает, на подчиненных.
Только своего комиссара ему не удавалось обмануть.
— Я, брат, тебя усами чувствую, знаешь, как те жуки, — шутил Логинов, — или как тот вор, у О’Генри кажется, который ногти себе до корней обрезал и такими чувствительными сделал пальцы, что без инструмента сейф открыл.
— Сравнения у тебя довольно странные, — отшучивался Чайковский, — себя с вором сравниваешь, меня — с сейфом.
