Но Логинов действительно глубоко изучил своего командира и друга, умел проникнуть за броню самообладания, надежно укрывавшую комдива.
Чайковский это знал, а потому сразу ответил:
— Петра в училище не приняли. Вот так!
Логинов даже остановился, настолько поразило его это сообщение.
— Как не приняли? — растерянно спросил он.
— Вот так, — повторил Чайковский.
Логинов был, конечно, в курсе всех планов Петра, они не раз обсуждали их, и ни у Ильи Сергеевича, ни у него не было ни малейших сомнений в том, что Петра примут. Великолепно подготовлен и теоретически и практически, разрядник по дзюдо, столько прыжков на счету. И вдруг! Казалось, полковник Логинов сейчас расплачется, лицо его выражало крайнюю степень огорчения. Илья Сергеевич невесело усмехнулся:
— Вот иду беседовать. После возвращения еще не видел.
— Что думаешь сказать? — озабоченно спросил Логинов.
— А что бы ты сказал?
— Во-первых, чтобы не вешал носа…
— Вот я так ему в записке и написал, — опять усмехнулся Илья Сергеевич.
— …Во-вторых, — продолжал Логинов, — выяснил бы почему…
— Это я знаю — по здоровью, — снова перебил Чайковский.
— По здоровью? — Логинов был окончательно сражен. — Не может быть! Да он же богатырь! Он же чемпион! По парашютизму без пяти минут мастер! Тебя неправильно информировали, тебя…
— Нет, Николай, все правильно. Подробностей не знаю, но знаю, что по здоровью. Мне начальник училища звонил. Тоже удивляется. Сейчас все узнаю. Да, невеселый будет разговор! — вздохнул Чайковский.
— А ты сделай его веселым! Слышишь, Илья Сергеевич, ты его взбодри. Улыбайся!
— Да нет, — Илья Сергеевич махнул рукой, — я это не умею и, уж если на то пошло, не хочу. У нас в семье так заведено: не морочить друг другу голову. Мы ведь Чайковские. Привыкли смотреть правде в глаза. И я такой, и детей так учил. А что она не всегда улыбается тебе, эта правда, что ж поделаешь.
— Так-то так, — задумчиво рассуждал Логинов, — и твой Петр сдюжит, сомнений у меня нет. Но поддержать его надо. Он же все-таки пацан еще.
— Нет, Николай, — твердо сказал Чайковский, — он не пацан! Ему семнадцать. Взрослый человек, через год в армию. Попал бы в училище, уже сегодня надел погоны. А в армии, как ты знаешь, пацанов не бывает…
— Это ты прав, воюют не пацаны, мужчины, а армия на то и существует.
— Но поддержать надо, — продолжал Чайковский, — только не улыбкой. Не рожи строить и в ладоши хлопать. Поговорю откровенно. Спрошу, что он сам думает. Проанализируем все. Одно сражение проиграть — не значит кампанию. Надо выяснить, в чем дело. Что за болезнь. Может быть, разрешат на будущий год вновь поступать. Нет, так в часть, в десантники призовут. Тогда оттуда позже рапорт подаст. В самом худшем случае — будем сходную профессию искать. Словом, выход найдем. Информации у меня пока маловато…
Они дошли до дома. Некоторое время молча постояли, глядя, как летний вечер мягко опускается на зелень сквера, на притихшие улицы, на их знакомый, опустевший в эту пору дом.
— Держи меня в курсе, Илья Сергеевич, обязательно. — Логинов сделал паузу и добавил озабоченно: — Дело-то серьезное. Может, чем пригожусь. — Он пожал Чайковскому руку и, не оборачиваясь, зашагал в подъезд.
А Илья Сергеевич неторопливо стал подниматься по лестнице.
Он открыл дверь своим ключом. В квартире стояла тишина.
— Ты дома, Петр? — громко спросил Илья Сергеевич, и сердце его тревожно забилось.
— Дома, отец, — услышал он преувеличенно бодрый голос сына, — и не бойся, не повесился, газом не отравился. Даже ужин разогрел!..
Продолжая болтать, он выскочил из своей комнаты, подбежал к отцу, обнял, потащил в столовую, где действительно был накрыт стол.
— Садись, отец, подкрепись. Потом будем говорить.
Илья Сергеевич с острой тоской смотрел на сына. До чего же он изменился за эти считанные недели! Похудел, под глазами темнели круги. И сами глаза лихорадочно блестят, в них затаилась печаль, обида, разочарование. Еще тоскливее было Илье Сергеевичу от искусственной улыбки, от этого бодряческого тона, громкого голоса, суетливых движений, которыми Петр неумело старался скрыть свою подавленность, свою душевную боль.
Илья Сергеевич не думал, что Петр будет так страдать. А что Петр глубоко страдает, бросалось в глаза, несмотря, а может быть, как раз из-за всей этой его жалкой маскировки.
Может быть, именно потому, что так больно было сейчас самому Илье Сергеевичу, он сказал непривычно жестко:
— Хватит, Петр, не паясничай. Веселого мало. Но земля не остановилась — вертится. Поужинаем и обсудим, что к чему. Мы не в театре, и комедии играть незачем. Как и драмы. Решать надо. А примем решение, будем проводить его в жизнь. Так солдаты поступают.
— Да я-то, как видишь, не солдат… — с горечью произнес Петр.
— Я сказал, чтоб ты бросил этот тон, Петр. — Илья Сергеевич нахмурился. — Будем говорить о фактах, не о чувствах. О них потом. Давай все рассказывай и подробно.
— Без чувств тут не обойдется, отец, — печально сказал Петр. — Садись, сейчас чайник принесу.
