– Скажу точно. Накануне видел. Вечером, в полдесятого, я новости поглядел по телевизору, вышел покурить на крылечко, а он из лесу возвращался, бегал, наверное. Он утром и вечером по лесу бегал. Бывало, по часу или дольше. Меня заметил, сразу в шарф завернулся. Лицо-то свое он мне не больно показывал. Так я и не любопытствовал. Вы же предупредили, чтобы жильца не беспокоить, я и не лез к нему. Продукты, еду, как договаривались, приносил, на крыльцо ставил и – восвояси. В полдесятого его видел, а полыхнуло уже за полночь.
– Точно он это был?
– С гарантией. Лица его я не знаю, а фигуру изучил. И костюмчик его спортивный, и походочка на пружинках. Ногу одну он так потешно вперед выбрасывал. Он это был, не сомневайтесь!
– А что ты милиции сказал?
Старик закряхтел. Видно было, что его распирает гордость за собственную сообразительность, но хвастаться этим сейчас он посчитал не к месту.
– Я, когда про кости услышал, сказал им, что бомжи повадились на ночлег в домик забираться. Я их гоняю, будто бы, когда слышу. Ну, а ночью уснешь, так они и лезут в тепло. Денег-то у меня нету каждый день замки менять!
– Молодец. – Серж вытащил из кармана пару купюр, вложил в потемневшую ладонь старика. – А что Антохины?
– Да ничего. Им хоть что. Все лето по Европам шастают. И не знают, поди, что чуть без дома не остались. Да им с того какая печаль? У Антохиных этих домов только в Ярославле три штуки.
Серж сунул старику еще одну купюру, попрощался и вернулся к Кристине. Девушка будто окаменела. Не мигая, смотрела на черный пепел, говорить и двигаться не могла, только вздрагивала всем телом. По ее щекам текли крупные слезы.
Силой затолкав Кристину в автомобиль, Серж вдруг почувствовал страшное опустошение и голод. Ему захотелось съесть килограмм, нет, лучше два килограмма мяса. Сочного, жирного, обжаренного в масле и присыпанного луком мяса. То ли окружающая природа, то ли пепелище упорно проталкивали в сопротивляющееся сознание мысль о шашлыке. Больше всего сейчас он хотел несколько часов посвятить не требующей раздумий ритмичной работе челюстей. И наплевать, если придет Али, Мансур, Романов, сделают из него абшаш, расчленят, утопят в маринаде, нафаршируют его чучело финиками. Очень хотелось есть.
Как часто бывает в таких случаях, первый шок у Кристины сменился царственной истерикой. Будто несколько сотен бутылок шампанского разом выплюнули пробки в хрустальные люстры. Официанты готовы были вызывать охрану, когда Кристина сбросила на пол столовые приборы и метко отправила сахарницу в голову Сержа. Сначала он не сумел увернуться, затем – едва сумел успокоить персонал. Потирая шишку на лбу, Серж объяснил сотрудникам бара, что перед ними известная шведская актриса кино, которая приехала на съемки российского сериала и вот – не выдержала столкновения с суровой реальностью и национальной самобытностью.
– Может, ей валидол поискать? – участливо спросила официантка, выглядевшая как старшеклассница с косичками вразлет.
– Не стоит. Лучше повторите коньяк. Еще лучше – двойную порцию.
После того как Кристина влила в себя триста граммов, пыл ее угас, а в глазах посыпалась стеклянная крошка. Серж заказал две большие чашки чая, устроился напротив девушки, взял ее ладони в свои, склонился и подышал на них, будто на дворе стоял холодный январь. Она не отняла ладони. Она посмотрела на него взглядом, в котором через боль проглядывало доверие. Ответив ей таким же искренним взглядом, Серж начал рассказывать:
– Твой отец обратился ко мне через посредника, одного влиятельного дипломатического работника в посольстве.
– Как его имя? – тихо спросила Кристина.
– Олаф Маттисон.
– Не знаю его… Продолжай.
– Твой отец попросил организовать ему трехмесячный тур в Россию и выставил в брифе несколько условий. Во-первых, никто в России и за ее пределами не должен знать, что я работаю на него, мне необходимо гарантировать полную анонимность. Это нетрудно, анонимность всегда была принципом моей работы. Во-вторых, ему требовалось полное уединение на весь срок пребывания здесь.
