Леокадия Чеховска, убрав перехваченные густые волосы под вязаную шапку, держала палец на спусковом крючке винтовки и терпеливо ждала на своей позиции у подъема к рельсам. В двадцати метрах она видела Авраама Фогеля, молодого скрипача, рассеянно державшего винтовку у ноги. Леокадия невольно улыбнулась. Этот парень не солдат, всегда мечтает, говорит, как поэт, будто витает где-то на грани действительности. Однако он был храбр, и это вызывало восхищение. Все же он не освоился со своим положением, но то же самое можно было сказать и об остальных членах группы. Они показались бы смешными, если бы их не подстерегала смертельная опасность.
Именно по этой причине боец движения Сопротивления Леокадия Чеховска безгранично гордилась своими товарищами. Вот Эстер Бромберг в мужской шинели до пят застыла в сугробе и поеживалась. Казалось, что стоит только этой крохотной женщине поднять винтовку, как она опрокинется. Старик Бен Якоби играл солдата и подчинялся приказам Брунека, отдавая честь, а теперь стоял среди сосен с трясущимися коленками. Леокадия уважала, жалела и любила их всех, восхищалась тем, что они с такими небольшими силами рвались в бой.
С тех пор, как ее мужа забрали в вермахт, молодая женщина из Торуни принимала активное участие в подполье, подвергаясь такому же риску, как и ее соотечественники, и был полна решимости не дать нацистам совсем поработить страну. Она никогда не теряла надежду, что муж еще жив, хранила в своем сердце, словно знамя, память о нем и его любви, черпая в этом силы. Леокадия сражалась в польском Сопротивлении уже почти два года. Она перемещалась из одного края в другой, участвовала в боях. В некоторых местах она присоединялась к организованным группам польской армии – летчикам, морякам, пехотинцам и кавалеристам, сохранившим подвижность, боеспособность и наносившим противнику ощутимые удары. В других местах она встречала группы вроде этой, состоявшие из разных гражданских лиц, старых и молодых, не подготовленных к боевым условиям, но движимым той же самой горячей любовью к родине и ненавистью к нацистам.
Поднялся ветер, вдали раздался вой одинокого волка и эхом пронесся среди деревьев. Видно, температура падала, и все признаки говорили о том, что близится снежная буря. А вдоль железнодорожной линии тем не менее царил тот же безмятежный покой.
Леокадия взглянула на ту сторону железной дороги и увидела метрах в тридцати от себя Давида Риша. Его темные пылавшие глаза, как это часто бывало, следили за ней, и сердитая гримаса исказила его красивое лицо. Давид смотрел на нее пристально и загадочно, вынуждая Леокадию снова думать о нем. За пять дней ее пребывания в пещере они мало говорили друг с другом, но она часто ловила на себе его взгляд. Леокадия догадывалась о буре, бушевавшей в его душе; про себя она могла сказать то же самое. Молодая женщина думала, что понимает Давида, быть может, лучше, чем кто-либо другой, и она также чувствовала, что он знает это. Но Давид Риш был сердитым молодым человеком, не доверявшим неевреям. Возможно, в другое время при других обстоятельствах она могла бы полюбить такого человека…
Она постаралась отогнать подобные мысли. Ни одному мужчине эта женщина не позволяла приблизиться к себе. Не было времени, не осталось места для любви и нежности, по крайней мере сейчас, когда идет война и льется кровь. Брунек и Антек были добры к ней, защищали ее, делились с ней едой и с первого дня поняли, что Леокадия недоступна для мужчин, так что оба научились воспринимать ее как любого другого бойца. Именно такое отношение устраивало ее, пока не закончится война и муж не вернется к ней.
Леокадия отвернулась от Давида и продолжала следить за железной дорогой.
Матушек, потевший от страха и напряжения, старался не двигаться в тесном пространстве бочки. Ему приходилось все время напоминать себе о трех флягах нитроглицерина, которые он согревал на своем теле. Он понимал, если сделать резкое движение, то все погибнет, на рельсах тут же появится огромная дыра, а от него останется лишь маленькое облачко пара. Ожидание казалось бесконечным, но наконец послышалось размеренное дыхание приближавшегося поезда.
Паровоз и двадцать вагонов с грохотом остановились как раз перед мостом, и партизаны увидели, что паровоз встал как раз над Брунеком Матушеком. Слыша, как нацисты, хрустя сапогами по снегу, приближаются к мосту, Брунек осторожно приподнял крышку бочки, толкнул ее вверх и сдвинул в сторону. Он осмотрел дно паровоза. С этого угла массивные штоки толкателей и огневая коробка казались ему странными. Он осмотрел огромную ось колес, надеясь, что к ней удастся прикрепить пружинную клемму. Нацисты не спеша шли через мост, все тщательно осматривая в поисках следов саботажа.
