Филимон Петрович проснулся гораздо раньше, чем первые сумерки рассвета заглянули в окно и у Вознесенья ударили к утрене. В тепло натопленной горнице лежал он, то вспоминая сладко вчерашний вечер и неясные, но обещающие слова Евдокии Константиновны (которую и в мыслях не дерзал он называть Дунечкой), то мечтая о предстоящем торжестве своем, придумывая ловкие словечки и мадригалы, которые он найдет случай шепнуть сегодня в розовое ушко за обедом, за альманом, за веселыми и простыми играми в том небольшом и уютном домике на Фурштатской, где в семействе коллежского секретаря Курочкина нашел себе рай и ад, раздираемый любовью, ревностью, робостью, надеждой, Филимон Петрович Кувырков – только что испеченный регистратор государственной коллегии по иностранным делам.
Погрузившись в эти мысли, он, сам того не замечая, задремал и, увидев у постели своей огромную, до потолка достающую султаном кивера фигуру офицера, в шинели и с усами, нисколько не удивился тому.
«Должно быть, Назарыч забрался. К чему бы в такую рань? – подумал Филимон Петрович во сне про частного пристава. – Разве поздравить?»
– Кувырков, а Кувырков! – громким голосом говорила фигура. – Знаешь ли, брат, что сегодня сбудется?
Хотелось Филимону Петровичу ответить: «Что сбудется? Посватаюсь за Евдокию Константиновну, ей-богу, посватаюсь», – да лень было. Сладко улыбнувшись, он заснул еще крепче, чувствуя, что кричит уж фигура и трясет его за плечо.
– Ну, что же такое сбудется? – досадливо промолвил, наконец, Кувырков, продирая глаза.
– Заспался, батюшка, к обедне звонят, а ты спать все, о, о!
Квартирная хозяйка, Минна Карловна, в белом чепце и переднике стояла перед своим постояльцем, держа в одной руке поднос с именинным, вкусно пахнущим кренделем.
Розовоперстая Аврора, редкостная петербургская гостья, не стучала в замерзшее стекло. Тусклая, пасмурная полутемнота нагоняла на Филимона Петровича мрачные предчувствия. «К чему бы это привиделось?» – думал он, лениво натягивая полосатый чулок. В задумчивости, без всякой тщательности совершил он свой праздничный туалет и, только достав коричневый новый фрак, отвлекся мыслью от утреннего видения, не удержался, подпрыгнул на одной ноге, приговаривая: «Знатный фрачец», – и веселым вышел к уже хлопотавшей над кофейником Минне Карловне.
– Молодой человек, и так спит. Фуй! Невеста проспишь! – встретила его немка.
– Ну-с, на это-то мы не согласны, Минна Карловна. Свое дело всегда помним. А, знаете, перед решительным боем сон – самое главное, – бойко отвечал он, принимая из рук хозяйки большую чашку, расписанную желтыми и голубыми цветочками.
– Весело, воин, собираешься, как-то возвращаться будешь? – смеялась Минна Карловна.
– Возвратимся сам-друг. Раскрывайте ворота шире.
Вспомнив, что надо еще забежать к парикмахеру, Осипу Ивановичу, завиться, Филимон Петрович заторопился завязать розовый галстук бабочкой и, накинув шинель, выбежал в сени.
– Господин Кувырков, одну минуту аудиенции, – окликнул его голос с лестницы мезонина, и верхний квартирант, как бы поджидавший его выхода, быстро сбежал, шагая через ступени. Это был молодой офицер гвардейской конной артиллерии, хороший приятель Филимона Петровича, с которым тихое разногласие разделило его за последнее время, так как чуть ли не один и тот же предмет на Фурштатской улице занимал обоих.
– Могу служить? – с холодной вежливостью отозвался Филимон Петрович, предугадывая какое-то объяснение неприятного свойства.
– Господин Кувырков, вы честный человек, вы исполните мою просьбу. Мы были не в согласии это время, но потому-то я и обращаюсь к вам.
– Что случилось с вами, батюшка? – искренно забыв свою неприязнь к приятелю, воскликнул Филимон Петрович, пораженный его тоном и расстроенным видом.
Прислонившись к двери, офицер несколько минут молчал. Он был бледен. Черные волосы выбивались из-под кивера. Глаза блистали решимостью и вместе глубоким волнением.
– Вот, – сказал он, задыхаясь. – Эту записку вы передадите Евдокии Константиновне, если через три дня я не потребую от вас ее назад.
Из-за обшлага мундира он вытащил помятый розовый конверт без адреса.
– Да что с вами? Чем вы потрясены? – допытывался Кувырков.
– Скоро вы узнаете. Теперь не время. Позвольте поцеловать вас. Может быть, вы последний… – голос его оборвался. Он коснулся небритой щекой лица Филимона Петровича и вышел быстро, мелькнув черным плащом раньше, чем, оторопелый, тот успел сказать что-нибудь.
«Странно, – думал Кувырков, переходя улицу к парикмахеру. – Очень странно».
Осип Степанович, грея щипцы, имел обыкновение сообщать местные новости. Сегодня он был менее охотлив к разговорам, и, только закладывая последний локон, сказал:
– Врут, будто сегодня новому царю присягать велено. Константина то бишь Павловича будто в кандалах ныне привезут на Торговую площадь и там расказнят. Слышно ли у вас в департаменте?
– Ври больше, пока язык не укоротили, – прикрикнул на него старик-мещанин, ожидавший своего череда, и на этом разговор прекратился.
