Вместо того чтобы отправиться домой, Джошуа решил зайти на местное кладбище. Последние краски уходящего дня уже совсем стёрлись, засияли звёзды, и взошла полная луна. На старом кладбище стояла мёртвая, можно даже сказать, зловещая тишина. Поросшие мхом плиты, покосившиеся массивные кресты и потрескавшиеся склепы вырастали тут и там по мере продвижения Геттинберга вглубь огороженной территории. У входа расположились захоронения преимущественно более новые, а вот в дальней части кладбища можно было повстречать могилы второй половины семнадцатого века, и именно здесь стояли ещё величественные потемневшие от времени склепы. Здесь особенно веяло тленом и затхлостью, сорные травы прикрывали наготу земли, а на некоторых могилах грунт осел, приблизившись к источенным червями и паразитами старым, полусгнившим гробам. От плит и склепов исходил сырой холод. В самом дальнем углу кладбища высился массивный готический склеп с зияющим провалом входа. А за склепом высились мёртвые, почти лишённые коры деревья. Дальше буйно разросся колючий кустарник, пробиться через который было непросто. В западной части кладбища, ближе к покрытой уродливыми пятнами каменной изгороди, находилась могила деда Джошуа – Харольда Геттинберга, о котором издавна ходила недобрая молва по причине якобы его занятий магией и демонологией. Его могила казалась более свежей, чем остальные – это было заметно по холмику земли. Полиция так и не смогла разрешить непонятное, загадочное дело, связанное с исчезновением из гроба почившего старого Харольда Геттинберга. Всякий, кто начинал ворошить это дело, кончал плохо. Например, ещё в 1898 году исчез, ничего после себя не оставив, достойный детектив Беледжер. В начале двадцатого века пропало ещё несколько детективов и полицейских, в руки которых попало дело о пустом гробе. После этого местные окрестили усадьбу Геттинбергов проклятым местом и старались как можно меньше сталкиваться с её необщительными, замкнутыми обитателями, а сам дом предпочитали обходить далеко стороной.
Молодой человек глядел на массивную плиту, где виднелись истёршиеся надписи имени и фамилии покойного, а также годы его жизни. Дата рождения и дата смерти. А в самом ли деле старик умер? Некоторые, особо заинтересованные, задавались этим, казалось бы, странным и нелепым вопросом и не могли отыскать ответа. Чего тут странного? Человек дожил до преклонных лет, и его земной путь подошёл к концу – ведь с логикой не поспоришь. Однако кое-кто до сих пор втайне считал, что старик Харольд вовсе не умирал. Тогда куда же он мог деться? Никто после его смерти – действительной или мнимой – ничего о нём не знал и не слышал. Впрочем, всё это уже быльём поросло, затерявшись где-то в прошлом веке, и мало кто теперь судачил об этом, разве что местные старожилы. Наконец, обходя могильные плиты, потрескавшиеся памятники и склепы, Джошуа покинул кладбище. Ночь была тёмной, как это обычно и бывает в августе. Стояли тишина и безветрие. Промелькнули в вышине летучие вампиры, словно крупные и чёрные летучие мотыли. Огромная готическая усадьба выглядела совершенно заброшенной, однако скоро молодой Геттинберг вошёл внутрь, запалил свечу и стал подниматься по широкой скрипучей лестнице – тени заметались по стенам и резным перилам. Лунный свет проникал через большие окна, частично освещая лестницу и картины. Время приближалось к двенадцати часам ночи.
На этот раз Геттинберг во время своей необычной тренировки воображения не стал выносить старинные и тяжёлые маятниковые часы на площадку перед лестницей, и потому в комнате слышался их мерный, однообразный стук. Луна высвечивала на ковре серебристый прямоугольник. Как и в прошлый раз, Джошуа поставил стул спинкой к закрытой двери, сел на него и принялся всматриваться в свободный левый угол своей комнаты. Вновь юноша глядел в одну точку широко открытыми глазами безумца, и снова сердце в его грудной клетке бешено колотилось.
Спустя несколько минут в самом углу комнаты зародилось какое-то тёмное, неясное пятно, которое из безобидной чёрной кляксы, пугающе пульсируя и разрастаясь, вскоре достигло уровня потолка. Неведомая чёрная субстанция стремительно росла, у неё вырастали какие-то кривые, извивающиеся отростки. Любого другого человека это могло до ужаса напугать, но молодой Геттинберг, не шевелясь и не моргая, в упор разглядывал появившееся из ниоткуда пугающее нечто. То, что сформировалось в результате деятельности воображения юноши, выглядело жутко. А было ли это и в самом деле только плодом буйного, нездорового воображения, причудливой фантазии? Колышущаяся масса уже ползла по потолку.
