Комната сразу наполнилась возгласами, смехом, громкими приветствиями. И всю эту разноголосицу подавлял бас известного оперного певца Федькова. Он помог снять шубку высокой девушке, безукоризненные и какие-то строго-торжественные черты лица которой показались Алексею удивительно знакомыми. Наверное, он видел ее в каком-нибудь фильме, где действуют заморские принцессы или королевы: ведь у нее были такие же длинные золотисто-каштановые волосы, чистый открытый лоб, такие же затаившие никому неведомую думу глаза, опушенные густыми ресницами, и бледно-розовые, словно нарисованные губы.
Это и была артистка балета Нина Козлова, о которой когда-то с восхищением рассказывал Юра. Двое молодых людей, Олег и Кирилл, тоже танцевали в балете, а их жены Тоня и Вероника служили в театре, одна костюмершей, другая — художником-декоратором.
— Кажется, все в сборе, — сказал Юра, принимая из рук гостей очередные приношения. Он тут же разворачивал свертки и восклицал: — Чудесно! Настоящий кагор — прекрасно! Кильки — что может быть лучше! — И ставил банки на стол. В последнем, самом большом свертке, который развернул Юра, оказалась нетронутая буханка хлеба. — О, солнца дар, о, дар природы!.. — запел он и торжественно положил буханку в центр стола.
— Дорогие друзья! Прошу! — Юра широко раскинул руки, приглашая гостей. — Мама, а вы куда? — обратился он к Марии Митрофановне, увидев, что она накинула на голову платок.
Юру тотчас поддержал Федьков.
— Не уходи, тебя я у-мо-ляю!.. — протянул он на самом низком регистре. — Мария Митрофановна! Наша милейшая, вечно юная ветеранша, ну какой же без вас Новый год? — Федьков грузно поднялся, намереваясь идти к Марии Митрофановне, но она предупреждающе приподняла руку:
— Нет, нет! Вы ешьте, веселитесь. У меня своя компания. Хорошего всем вам настроения! Приятной встречи! — И она, весело помахав рукой, ушла.
— Друзья! — повторил Юра. — Прошу к столу.
Место Алексея пришлось рядом с Сашей.
— Стол получился совсем как в старые добрые времена, — сказал он. — Вы любите винегрет? Прошу вас, Алексей Андреевич! А как насчет спиртного? Кагор или то, что покрепче?
— Все равно. Может быть, кагор оставим для женщин?
— Вполне логично. — И Саша налил в рюмку Алексея из высокой, объемистой бутылки без этикетки. — Попробуем, что это за горючая смесь!
Во главе стола с поднятой рюмкой стоял Юра. В другой руке он держал лист бумаги. Алексей знал, что сейчас его друг будет читать стихи. Так и случилось.
Заздравный новогодний тост, в котором были зарифмованы имена всех, кто сидел за столом, Юра прочел вдохновенно, обнажая в простодушной улыбке ровный ряд крепких белых зубов. Все было в этом тосте: и пожелания успехов каждому присутствующему, и уверенность в том, что друзья вновь соберутся на настоящий праздничный пир после победы.
Все горячо зааплодировали, а Лариса вскочила со своего стула, подбежала к Юре и звонко чмокнула его в щеку.
— Спасибо, Ларисочка! Спасибо, друзья! — Юра лихо опрокинул рюмку и принялся закусывать. — Рубайте, ребята! Пользуйтесь тем, что все здесь сегодня — без карточек.
— Сегодня — да! — расхохотался Федьков. — Но вчера за эти закусочки нам отчекрыжили по первое число следующего месяца.
— Вы местный? — неожиданно спросил Саша.
— Самый что ни на есть, — ответил Алексей.
— Странно. Мне почему-то подумалось, что вы тоже ленинградец.
— В Ленинграде, можно сказать, я не был, если не считать поездку в трехлетнем возрасте. Тогда мама возила меня к отцу.
— А кем был ваш отец?
— Он и сейчас есть. Художник.
— Позвольте, позвольте! Андрей Пермяков — это и есть ваш отец?
— Он.
— Так это же известнейший наш ленинградский мастер! А почему вы не с ним? Ах да, ваши родители, видимо, разошлись…
— Ну вот, а в Москве я был всего раз, и то проездом. А вы наверняка ни разу не выезжали в нашу глухую провинцию?
— Признаюсь, да.
— Поэтому вы и удивляетесь. Люди-то здесь живут такие же, как всюду.
— Вполне вероятно. Я — коренной ленинградец. Там учился в школе, там закончил училище. Потом — фронт. С Женей мы зарегистрировались перед самой войной, и вот теперь, боюсь, стал для нее обузой… Ведь сами видите…
— Друзья мои! — крикнул Юра. — Не вижу за столом порядка. Предлагаю не шушукаться и не хихикать втихомолку. Каждый, кто хочет говорить, петь, танцевать или смеяться, обращайтесь к тамаде.
— А если я хочу объясниться в любви? — спросил Федьков, дотянувшись рукой до плеча Нины, которая сидела поодаль от него.
— Только сразу всем! — весело ответил Юра.
Федьков тут же поднялся и, закатив глаза, запел:
— Правильно! — поддержала Лариса, выскакивая из-за стола.
Вскоре уже танцевали и пели все женщины, и Федьков был в центре общего веселья.
