В последние предвоенные годы жизнь пошла сытнее. Не стало очередей у магазинов, и купить в них можно было все. А когда у всех одинаковая еда, чему же завидовать? Никто никому не завидовал и в школе. У каждого были брюки, белые рубашки и алые галстуки. А на вечера ребята стали приходить даже в новых отутюженных костюмах. Юра, правда, одевался шикарнее, но ведь это всегда свойственно артистическим семьям. Любой актер, независимо от его положения в театре, старается не отстать от моды. А Юра уже играл в театре свою первую роль и чувствовал себя актером.
Володя, наоборот, не обращал внимания на свой внешний вид. Ходил всегда в одной и той же куртке, волосы у него беспорядочно рассыпались по лбу. Но учился отлично, можно сказать, жадно. Перерешать задачи во всех доступных для него задачниках было его потребностью. И в комсомольских делах тоже был впереди, хотя, в отличие от некоторых активистов, не носил защитной гимнастерки с портупеей.
Редкое общешкольное собрание обходилось без его речи. Говорил он с трибуны свободно и убедительно. На митинге, посвященном солидарности с испанской революцией, он заверил от имени всех комсомольцев школы, что не пожалеет жизни, если Родина окажется в опасности. Алексей был младше брата, и слов таких с трибуны на митинге не говорил, но и он поступил бы так же, как Владимир.
Ему казалось, что и теперь он не щадит себя, живет и поступает, как все, наравне с другими переносит трудности и, если потребуется, прольет кровь ради победы над фашизмом. Только вот почему нехорошо у него на душе, откуда взялось ощущение, что в его жизни появилось что-то неверное и поступает он в чем-то не так, как должен? И ответ приходит сам по себе, простой и ясный: нет, живет он не как все и трудностей у него поубавилось. Он всегда сыт, хлебная норма кажется ему великоватой, от лишней капустной баланды в цеховой столовой отказывается. В шкафу у Насти висит его новенький бушлат, там же лежат еще ранее припасенные новая спецовка, кожаные ботинки на толстой подошве, на окне выстроились банки с консервами и бидон с маслом. И все это стало обычным, он не замечает, как пользуется тем, на что не имеет права и чем никогда бы не пользовался, не будь Насти…
Во время обеденного перерыва Алексей не стал развертывать приготовленные Настей бутерброды, а вместе с Чердынцевым и Гоголевым пошел в столовую. Здесь он не был уже несколько дней и удивился тому, что щи были сварены на костях и в них даже плавали сушеная картошка и морковь.
— Вот так, Леха, — сказал Чердынцев, — чем больше лупим фрицев, тем лучше хлебово. Глядишь, и мясо в супе черпать начнем.
— Запросто, — пробасил Гоголев. — Жизнь, она выравнивается.
— Во, — подхватил Чердынцев, — ребенок и тот понимает! Да и по тебе, Леха, видать. Сперва думал, от голодухи пухнешь, а пригляделся — нет, не иначе на вдовушке с коровой обженился.
Алексей молча ел, как будто разговор не касался его.
— Молчание — знак согласия. Одно обидно: лучших корешей на свадьбу не позвал, а ведь, если прикинуть, горилки я с сорокового года не пробовал.
— Чего захотел! — отодвигая пустую миску, сказал Гоголев. — Теперь ее днем с огнем не найдешь. Какая теперь свадьба?
— А ты у Лехи спроси. Он-то помалкивает, значит, женихнулся. Нутром чувствую! Леха, подтверди.
Но Алексей ничего не подтвердил. Не мог он поделиться со своими друзьями-товарищами тем, что происходило с ним. Да и сам в себе он еще не разобрался и не знал, как ему поступить.
— Гли-ко! — перебил его мысли Гоголев. — На второе котлетку предложили. А я гадал: суп с костями, а мясо где? Не зря, видать, на подсобном хозяйстве вкалывали. Хвала и мерси генералу-директору! Теперь кажинный день будем котлетки трескать.
— Разбежался! Это тебе в честь праздников с запозданьицем десерт выдали. Да и к чему тебе мяско, неженатому? Это Лехе вот каждый день подавай, потому — жена молодая. — Заметив, что Алексея уже нет за столом, Чердынцев досадливо скривил губы: — Видно, перегнул с Лехой. Обиделся.
Включив станок, Алексей дважды прогнал стол вхолостую и нажал кнопку подъемника. Серебристая деталь блеснула в воздухе и легла в гнездо приспособления. Шел десятый день ударной вахты, объявленной партийным бюро цеха, и темп работы на каждом станке был высоким, как никогда. Надо было успевать не только за Костей Маскотиным, но и накопить хотя бы небольшой задел на случай смены фрезы или перестройки на другую операцию. Однако за свою личную выработку Алексей не беспокоился. Фрезы, усовершенствованные им и технологом Устиновым, давно уже работали безотказно, станок он знал, пожалуй, лучше, чем самого себя. Теперь тревожило другое — как справится с нагрузкой вся бригада, потому что Николай Чуднов все же ушел в армию по партийной мобилизации вместе с Женей Селезневым, и обязанности бригадира временно легли на Алексея. Он поглядывал вдоль пролета и каждый раз ощущал высокий, напряженный темп.
