Работать в новом цехе стало легче — точная последовательность операций, рольганги, по которым непрерывно двигались детали, кран-балки и электроподъемники исключали вынужденные простои. Высвободилось время на обработку деталей, путь которых по потоку сократился едва ли не втрое. Напряжение каждого станочника возрастало, стоило одному промедлить, как возле его станка скапливались детали, а другой в это время нервно поглядывал на пустые катки рольганга.
Обработав несколько деталей впрок, Алексей перешел пролет наискосок и остановился у небольшого фрезерного станка, которым управлял Паша Уфимцев. Он никак не мог приспособиться, чтобы укрепить увесистую фрезу, а деталей с невыбранными пазами собралось здесь не меньше десятка.
— Держи! — крикнул Алексей, и когда Паша обеими руками подхватил фрезу снизу, закрепил ее во втулке шпинделя.
— Давай, Пашенька, режь и не задерживай!
Заодно Алексей заглянул и в дальний конец пролета, где слесари зачищали детали перед анодированием и покраской. Их было трое, все в клеенчатых фартуках и нарукавниках, с лицами, запорошенными наждачной пылью и блестками алюминия. Только глаза зыркали весело, когда они поворачивали колеса деталей, зачищая жужжащими шарошками заусенки.
— Ну, как? — спросил Алексей. — Сдаем?
— Сдаем со скрипом. Шкурки нема.
— А в кладовой?
— Попробуй сунься к этой Нюрке. Выдаю, говорит, по норме, а дальше — как знаете. А нам-то что знать, наше дело заусенки сшибать.
На пути в кладовую Алексею встретился парторг цеха Грачев.
— Привет партийному активисту! — весело сказал он. — Вижу, получается у тебя не хуже, чем у Чуднова. Прямо скажу, задаете тон всему участку! Слушай, Алексей, — Грачев крепко сжал его руки выше локтя, — вот ты сам как думаешь: не плохо встречаем почин Всесоюзного соревнования?
— Работаем, — неопределенно ответил Алексей.
— Да что сегодня с тобой? Чего не весел-то?
— Жалею, что к вашему совету не прислушался.
— Это насчет чего?
— Не подал тогда заявления в партию. Сейчас бы с Николаем и Женькой подъезжал к фронту.
— Да, в армию мы рекомендовали лучших коммунистов.
— Вот и я бы постарался быть лучшим.
— Не спорю. Ты еще станешь. А вот скажи, положа руку на сердце, тебе тут легко? Молчишь! Значит, не больно легко. А там, где трудно, коммунисты тоже нужны. Ясно? Так что насчет заявления вопрос остается открытым. Я — за.
С кладовщицей тетей Нюрой Алексей договорился быстро.
— Для вас найдется, — сказала она и просунула через окно несколько листов наждачной бумаги. — Как Настюха? Далеко теперь моя подруженька робит, не слышно ее колокольчика.
Поблагодарив тетю Нюру, Алексей занес шкурку к слесарям и быстро пошел к своему станку. Здесь уже не было ни одной готовой детали, все они перекочевали на Костин полуавтомат.
Алексей работал напряженно до самого конца смены, а когда в пролете промелькнул Альберт Борщов, вычистил станок, вымыл руки и снова направился к слесарям. На этой окончательной операции бригада сдавала свою продукцию. Вместе с мастером Кругловым считал и одновременно принимал детали Борщов. Ясность внес мастер:
— Знакомься, Пермяков, с новым контролером. Сменщиком у тебя будет Петунин. Он когда-то имел дело с расточным.
— Теперь мы ИТР, — сладко улыбнулся Борщов. — Зря, что ли, два курса техникума кончали?
«ИТР так ИТР, — подумал Алексей. — Ты всегда был чистюлей, это тебе сподручней».
На похвалу Круглова, отметившего ударную выработку бригады, Алексей не обратил внимания. Он уже шел в раздевалку, досадуя, что такого хорошего парня, как Женя Селезнев, заменил Альберт Борщов, когда вновь услышал голос Круглова:
— Эй, Пермяков! Зайди к Дробину, получи на бригаду легкий табачок.
Это была радостная новость. Жизнь и впрямь хуже не стала. Никогда еще не выдавали в цехе даже махорку, а тут — легкий табачок! У конторки толпились ребята, отработавшие смену. Алексея они встретили восторженно:
— Давай, бригадир, не мешкай! Получай, пока другим не роздали.
Табаку выдали по пачке на двоих, и станочники, получившие яркие упаковки с изображением дымящего кальяна, разрезали их пополам, набивали кисеты и портсигары. Оставшийся табак заворачивали в газету и упрятывали в карманы телогреек. Каждому казалось, что отныне он несказанно богат куревом, которого хватит невесть до какой поры. Многие тут же, возле конторки, мастачили самокрутки и спешили к воротам цеха, чтобы на вольном воздухе с наслаждением закурить.
Алексей поступил точно так же. Паша Уфимцев удружил ему несколько листков тонкой бумаги, и грузинский табак «Наргиле», казалось, заворожил его душу. Алексей постоял у проходной в нерешительности. Ему не хотелось обижать Настю и заставлять ее беспокоиться, но и пойти к ней он не мог. Не мог, потому что считал не вправе облегчать свою жизнь за счет кого-то. Все его отношения с Настей вдруг показались странными и непрочными.
