Расстались они на трамвайной остановке. Алексей помог Аполлинарии Александровне сесть в вагон и подождал, пока он тронется. Вечернюю тишину прорезала трель звонка, скрипнули колеса, и только после этого Алексей почувствовал облегчение. Теперь можно было пойти в театр. К первому антракту он опоздал и ко второму, наверное, тоже. Оставалось ждать Нину у служебного входа.
Он стоял под железным навесом с витыми металлическими столбами, дивясь тому, как этот несуразный пристрой до сих пор не сдали в металлолом. С крыши изредка падали капли дождя. Из служебного входа никто не появлялся, и Алексей понял, что спектакль еще не кончился. Он обошел здание театра, сравнительно небольшое и овальное по форме, с балконом на четырех кирпичных колоннах, выступавших вперед по линии фасада. Алексей прошел между этими колоннами и заглянул через стеклянную дверь.
В фойе были пригашены огни, две старенькие гардеробщицы коротали за вязанием вечерние часы. Алексей повернулся лицом к театральному скверу и увидел метнувшуюся к дереву женскую фигуру. А может быть, это только показалось. Сколько ни всматривался он в вечернюю мглу — прилегающая площадь и сквер были пусты. Алексей снова подошел к центральному входу и, к своей радости, столкнулся лицом к лицу с Юрой Малевским. Он также смотрел через стекло и, разглядев, наконец, Алексея, приплющил свой нос, улыбнулся. Юра толкнул тяжелую дверь и дал волю ворчливости:
— Это называется ко второму акту! Скажи спасибо, что я подменял Кирилла, а то бы видел ты меня, как свой собственный затылок. Сбрасывай свой лапсердак и идем! Ниночка сейчас должна исполнять вариацию.
Скользнув в одну из дверей галерки, они оказались в мире переливающихся звуков и затаенной тишины переполненного зала. Казалось, музыка текла в затемненные ряды партера, ярусы балкона и галерки из яркого, сказочного окна в другой, возвышенный мир, где все так волшебно и прекрасно. Там не было нудного, холодного дождя, хотя и бушевала непогода глухими раскатами грома, не было крови и страданий людей, пусть рыдали аккорды скрипок и набатно гудели литавры. Музыка и движения танцоров дополняли друг друга, без слов доносили в самое существо человека — тоже в этот миг возвышенного и окрыленного — благородный порыв, очищение — те, что не проходят сразу, а памятны на всю жизнь.
Попав в этот мир, Алексей забыл о тяжелом дне. Он не чувствовал усталости, как не ощущал и своего собственного тела. Невзгоды и тяготы отступили, ушли прочь, хотя Алексей знал: он снова вернется к ним завтра, однако чувствовал теперь, что готов был перенести и большее, ради жизни и этого высокого искусства, к которому прикоснулся теперь.
Праздник музыки ширился, выплескивая все новые приливы радости, а на сцену, словно буйный, пенистый прибой, стремительно и легко выскальзывали из-за кулис неотличимые друг от друга и совершенные до неповторимости танцовщицы. Их кружение, их полет напоминали реющих над пучиной белокрылых птиц. Может быть, все это было и не так, может быть, пучину музыки и света вообразил себе Алексей, но иного представления у него не возникало.
Зал ожил, зааплодировал. Танцовщицы, застыв на мгновение на пуантах, склонили головы, а потом, как одна, вскинули их вверх. Глаза танцовщиц горели от счастья, они уже не казались сказочными волшебницами, а были самые земные и вместе со зрителями радовались тому, что искусство продолжало жить.
Только в эту минуту Алексей узнал одну из многих девушек, разбегавшихся теперь на прямых, пружинистых ногах к боковым кулисам. Это была Нина, его Нина, с задорно распахнутыми крылышками бровей, с ясным взглядом широко расставленных глаз.
Гул аплодисментов нарастал, не давая дирижеру взмахнуть палочкой, чтобы продолжить спектакль, и девушки уже бежали обратно к рампе. Алексей смотрел на Нину и думал, что она тоже видит его, не может не видеть. Он неистово, вкладывая всю силу, бил в ладоши, пока Юра не дотронулся до его локтя и не потянул к выходу.
— Идем! — шепнул Юра. — Ниночка больше не выйдет, ты можешь прозевать ее.
Они встретились в тамбуре служебного входа. Лицо Нины обострилось, побледнело. Наверное, устала. Но глаза смотрят так же ясно и тепло, как в тот солнечный день: в них радость и грусть одновременно.
— Боже, сколько мы не виделись! — говорит Нина. — А все равно кажется, что только вчера…
Алексей соглашается, он подтверждает глазами сказанные Ниной слова. Да, ему тоже кажется, что прошел всего какой-нибудь один день, и он произносит:
— Война…
«Опять война?» — В глазах Нины возникает укор, на ровном белом лбу вздрагивают и тотчас исчезают две крохотные морщинки.
— Она все еще не кончилась… — продолжила Нина. — А вы по-прежнему мстите за наши города?
— По-прежнему, — вспомнив о Паше, мрачнеет Алексей.
— А мы по-прежнему поднимаем дух мстителей.
— И очень здорово!
— Ты видел спектакль?
— Не весь, только самую малость.
— И видел меня?
— Конечно! А ты?..
Нина смеется, сжимая руку Алексея.
— Кажется, что видела. Когда я выхожу на сцену, мне всегда кажется, что ты в зале.
