Подошел Юра в блестящем прорезиненном макинтоше, переступил нетерпеливо на месте.
— Ну, ладно, — обратился он к ним обоим. — Вы воркуйте, а я пошел.
— Ты думаешь, Юрочка, мы будем стоять здесь до утра? Идемте! — сказала Нина и взяла Юру и Алексея под руки.
Воздух на улице стал морозным. Холодный ветер тянул с реки, напоминая о скором приходе зимы. Во все стороны от театра спешили зрители, запахивая плотнее свои одежонки, поднимая воротники. Никто не рассчитывал на автобус или трамвай.
Пока Юра, Нина и Алексей прошли сквер и еще полквартала в сторону гостиницы, улицы стали совершенно пусты, и только одна женская фигура маячила где-то на противоположном затемненном углу.
Юра распрощался на пересечении двух давно уснувших улиц и ушел, как он сказал, по принципу: «Третий — лишний». Нина прижалась к Алексею, и он, чувствуя, как она дрожит от холода, обнял ее плечи, стараясь заслонить от ветра. Они шли все быстрее, и Нина, не попадая в ногу широко шагавшему Алексею, все время смеялась, приноравливалась к нему и вновь сбивалась на мелкий шаг. Неуютность ночных улиц, пронизанных ветром, который нес колючие ледяные иглы, гудящая во всем теле усталость, постоянное чувство голода — ничто не заглушало радости их встречи. По этой безлюдной ночи и беснующейся непогоде они готовы были идти бесконечно, лишь бы быть вместе.
Окна гостиницы посылали тусклый отсвет на влажный асфальт. Там, в вестибюле, толпились вернувшиеся после спектакля актеры. У кого-то в руках заманчиво поблескивал чайник с кипятком, кто-то спешил вверх по лестнице с охапкой подушек и одеял. Вся жизнь эвакуированных актеров, художников, композиторов, которую можно было наблюдать через окно, говорила об их суетных буднях, домашнем неустройстве, но там, как подумалось Алексею, было весело и тепло. Нина словно угадала его мысли.
— Мы тоже можем напиться чаю, — сказала она. — Хочешь зайти к нам? У нас с тетей отдельный номер. Идем, идем! — настаивала она и, не дожидаясь, что скажет Алексей, вошла в вестибюль.
Уже закрывая за собой дверь, Алексей взглянул в ночную улицу и увидел Настю. Она повернулась спиной, ежась от ветра, засунула руки в карманы пальто и побежала вдоль улицы, по которой только что шли Нина и Алексей.
Появление Насти вызвало досаду: ну зачем ей понадобилось выслеживать его? Ведь это ничего не даст. Их ничто не связывает, и нет такой силы, которая заставила бы его, Алексея, быть с Настей.
— Ну, что же ты медлишь? Идем! — позвала Нина. — Тетя Амалия меня заждалась. Она всегда к этому времени готовит чай.
Они поднялись на шестой этаж и вошли в небольшую комнату, в которой не было ничего, кроме двух кроватей и круглого стола. Не было и тети Амалии, которая, видимо, ушла за кипятком. Нина повесила плащ в небольшую нишу и принялась расстегивать пуговицы на пальто Алексея.
— Тетя Амалия — золотой человек. Она родная сестра мамы. Это ей обязана я театром. Она когда-то танцевала сама, а теперь заведует балетной труппой. Только, ради бога, не стесняйся. Ты сам увидишь, какая она простая и добрая. Чего же ты стоишь? Садись вот сюда. — И Нина провела его к столу. — Смотри фото, а я разыщу тетушку.
Нина поцеловала Алексея в щеку и выбежала в коридор. Он сел и взглянул на фотографии. Это были знаменитые артисты балета — Уланова, Дудинская, Балабина, Вечеслова, Сергеев, Чабукиани… Всех их Алексей видел на сцене и теперь с интересом рассматривал на фотографиях. А вот и Юра в роли Нурали. Он весь устремился вперед, выбросив в стороны руки. Глаза горят диким восторгом, в плотно сжатых зубах — лезвие кинжала. Эту фотографию Алексей видел и раньше, но она никогда не производила такого впечатления, как теперь. Юра предстал вдруг не простым, обыденным парнем, каким знал его Алексей много лет. Он был из того прекрасного мира, возвышающего человека и своей необъяснимой силой поднимающего его дух, из мира, который раскрылся перед Алексеем в этот вечер, когда он вошел в зрительный зал театра. Какие все-таки удивительные люди актеры и как они могут уходить в иные времена, обретать страсти живших когда-то или живущих теперь героев и вновь возвращаться в обычную жизнь, становиться просто людьми… И ничего в них не остается от игры, они могут так же радоваться и грустить, совершать добрые или дурные поступки, как все.
В комнату шумно вошла высокая, сухопарая женщина. Это и была тетя Амалия. В одной ее руке был чайник, из рожка которого выбивалась струйка пара, в другой — дымилась папироса.
— Вечер добрый! Это вы и есть Алексей? Очень рада! Нинока, помоги, — обратилась она к вошедшей следом Нине.
Нина поставила перед Алексеем стакан в подстаканнике и положила на стол подставку для чайника.
— Благодарю, племяшка! — сказала тетя Амалия низким прокуренным голосом. — Ну, будем знакомы. — Она протянула Алексею крупную руку с набухшими голубыми жилками. — Нинока мне говорила о вас. — Тетя Амалия поглядывала на Алексея, наверное изучая его, и одновременно разливала в стакан и чашки чай. — Всегда ценю и буду ценить дружбу тех, кто любит искусство. Оно для них. Не так ли?
