Некоторые из ее любовников не ладили между собой. Некий восемнадцатилетний паж по имени Вермон настолько прельстился пухлыми телесами Маргариты, что не смог совладать с ревностью и застрелил — причем прямо на глазах у возлюбленной — своего соперника, двадцатилетнего лакея из Юссона, которого звали Сен-Жюльен.
Марго была вне себя от горя. Когда убийцу схватили, она сорвала со своих необъятных ляжек подвязки и протянула их стражникам со словами:
— Задушите его! Вот вам мои подвязки! Убейте же его!
Но Вермона судили и приговорили к казни. Маргарита с нетерпением ждала того момента, когда топор палача опустится на шею негодяя, и так переволновалась, что упала от возбуждения в обморок. Казнь совершилась, а она так ничего и не увидела…
Последним ее любовником стал певец Виллар, которого парижане прозвали «король Марго». Он был моложе своей пятидесятивосьмилетней дамы на добрых три десятка лет, так что немудрено, что Марго очень ревновала его и заставляла одеваться немодно и уродливо, дабы никто из юных красавиц на него не загляделся. Сама же она носила яркие и броские наряды и по-прежнему выставляла напоказ свою все еще соблазнительную грудь.
Именно Виллару подарила бывшая королева Маргарита… Марго… свой предсмертный поцелуй.
Умерла она в 1615 году от сильнейшей простуды, и Мария Медичи, ставшая после убийства короля Генриха регентшей при своем малолетнем сыне Людовике XIII, первая сообщила ему не без радости о смерти «его доброй тетушки». Мальчик долго плакал, а мать думала обиженно: «Обо мне бы он так не горевал. Надо же — так привязаться к этой потаскухе! Наверное, и люди станут поминать ее добрым словом, раз ребенку она чем-то приглянулась…»
Тут королева вздохнула, и мысли ее потекли по другому руслу: «Может, и мне не мешало бы у нее кое-чему поучиться? Ведь все в один голос твердят, что прежде, когда она была молода, она держалась на удивление величественно… И остроумные беседы вести умела… в отличие от меня. И мужчин обольщать… всех, даже тех, кто был ей безразличен…»
Но Марии Медичи так никогда и не удалось сравняться с королевой Марго. И до сих пор многие полагают, будто у храброго короля Генриха IV была только одна жена — прелестная и обворожительная Марго.
— Петруша, ты бы передохнул малость, — увещевала сына вдовая царица Наталья Кирилловна. — Вон, погляди, лобик вспотел, волосики растрепались… и рубаха порвана. Ох, взыщу я с Никиты! Совсем за дитем не смотрит!
— Оставьте, матушка, — отвечало четырнадцатилетнее «дите», нетерпеливо теребя уже пробившиеся усики. — Никита-то тут при чем? Он же учитель, а не нянька. А рубаха только что порвалась, когда саблей меня зацепило…
О господи! — воскликнула царица. — Давно знаю я про твои забавы, да все одно жутко делается, как слышу, что с саблями да копьями возишься. Затупленные они, это верно, а если, оборони боже, в глаз?
— Матушка, — вскочил с места Петр, — позвольте идти, а? Ведь без меня крепостцу-то не возьмут, а уж скоро темнеть начнет.
— Сядь! — велела мать, и подросток нехотя повиновался. — Вот что, Петенька… — Наталья Кирилловна гневно глянула на сына, — вот что я тебе скажу. Давно собиралась, да надеялась, что одумаешься, о своем царском величии вспомнишь, но уж нынче…
Петр с изумлением вскинул голову, захлопал длинными пушистыми ресницами.
— Что стряслось, матушка?
— Челобитную мне подали. — Наталья Кирилловна взяла свиток, развернула. — Соромное про тебя пишут, царь-государь. На девку, что Феклой кличут, напал, юбку с нее сорвал, прости господи, сорочку располосовал так, что груди… — Наталья Кирилловна слегка покраснела, но продолжала твердым голосом: — Груди видны стали, а прикрыть их ей нечем было, да и некогда, потому что ты домогаться ее стал и…
— Матушка, — с обидой воскликнул Петр, — а зачем она драться начала? Так меня пихнула, что я едва не упал. Вот и помял я ее маленько.
— Маленько? — вскинулась мать. — Ты же ей ребра сломал, медведь ты этакий! — В голосе царицы невольно прозвучало восхищение силой сына, и она добавила скороговоркой: — Ну, куда против тебя Ивану? Хоть и старше он на пять лет, а хиленек и глазами слаб… А отец девки-то, — снова посуровела Наталья Кирилловна, — денег просит — за позор дочкин да за поругание.
— Матушка, голубушка, — взмолился царь, — прикажите отступного дать, авось отвяжутся. А меня пустите, мне торопиться надобно.
— Да когда же, Петенька, ты баловать-то перестанешь?
Баловать? — рассмеялся Петр. — А чего ж мне не побаловать, коли сестра моя Софьюшка едва ли не открыто с Васькой Голицыным живет? Ей, значит, можно, а мне нет? Вот коли бы в Кремль я навсегда перебрался, так и шалить бы перестал, а здесь, в Преображенском, жизнь вольная, дышится легко, сила-то и играет.
— Сынок, — мать тяжело поднялась с лавки, обхватила царя за плечи, — бог с ней с Софьей. Ей, змее подколодной, все одно в аду гореть. А вот ты… сынок, а может, женить тебя?
— Жените, жените, только позвольте мне сейчас уйти. Заждались меня потешные-то…
