А что же царица Евдокия? Ей было очень страшно все это смутное время. Она не могла обижаться на мужа, потому что была воспитана в домостроевских понятиях и полагала, что он вправе вести себя так, как ему заблагорассудится. Но молодая царица ожидала ребенка, первенца, и ей хотелось, чтобы ее «лапушка Петруша» иногда справлялся о том, как она себя чувствует. А ведь когда в Преображенское ночью явились стрельцы, желавшие предупредить царя об опасности, тот даже не вспомнил о молодой жене и умчался в Троицу один. А она, очнувшись от сна, долго не могла взять в толк, что происходит и почему Петруши рядом нет. Встревоженная, кое-как одевшись, Евдокия пошла к царице-матери, но ее не пустили, сказали — «почивает и государыне того же желает». И только утром бедняжке объяснили, что надо срочно ехать в Лавру, потому что такова воля царя.
Ею пренебрегали, ею помыкали, и она — скромная, тихая, весьма набожная — свыклась с почти тюремным заточением; нянчилась с малютками (у нее и Петра было двое сыновей), читала церковные книги (Евдокия «знала грамоте»), вышивала, шила, беседовала с толпой служанок, с боярынями и боярышнями и — иногда, только изредка! — сетовала на ветреность мужа. Короче говоря, Евдокия была образцовой русской царицей XVII столетия.
Но страстной и порывистой натуре Петра требовалась совсем иная жена. Государя, воспитанного учителями-иноземцами и знавшего европейский образ жизни, раздражала покорная и чересчур уж целомудренная Евдокия — одна из тех цариц, к кому не допускали чужестранных послов из боязни, чтобы не сказала какой-нибудь глупости, «и от того пришло б самому царю в стыд».
— Она глупа! — не раз бросал в сердцах Петр, говоря об Евдокии. И действительно она казалась ему таковой, потому что в его присутствии не смеялась, не шутила, а только плакала да жаловалась. Когда у Петра случались припадки, жена пугалась и кидалась молиться, не умея помочь ему. Когда Петр, не стесняясь присутствием служанок, в пьяном угаре набрасывался на нее, срывая одежду и безжалостно таская за волосы, она даже не стонала, а только послушно подчинялась его прихотям. И он злился и издевался над ней тем больше, чем покорнее она была.
Поскольку Евдокия уже родила ему наследника Алексея (второй ребенок умер во младенчестве), царь стал все чаще задумываться о разводе с постылой женой. Разумеется, никаких разговоров о супружеской измене быть не могло, ибо такой грех карался лютой смертью, поэтому Евдокию ожидала скучная жизнь в одном из монастырей.
Не только от Тиммермана или от судостроителей-голландцев знал Петр о том, как живут за границей. Был в Москве этакий островок Европы, который звался Немецкой слободой. Жили там по преимуществу англичане да голландцы, но и немцы, конечно, тоже. Немецкой же слобода именовалась потому, что в Московии любого иноземца называли тогда «немцем» — то есть немым, не умеющим изъясняться по-русски. Жили же иностранцы в своем уютном маленьком городке, разумеется, на западный лад.
— Поехали, государь, — уговаривал, бывало, молодого Петра веселый, живой и общительный Франц Лефорт, полковник в русской службе, с которым царь благодаря Тиммерману сошелся довольно близко. — Поехали, не пожалеете! Сегодня у нас весело, сегодня именины у негоцианта Яна Любса. Там все красавицы соберутся. Надо же вам поглядеть, как живут ваши подданные-иноверцы!
И Франц хохотал, показывая крепкие белые зубы и отставив в сторону руку с зажатой в ней неизменной трубкой.
Поначалу Петр стыдился, робел, с изумлением наблюдал за женщинами, разодетыми в платья с глубокими декольте. Молодые и пожилые дамы без всякого стеснения сидели рядом с мужчинами за столом, смело вели беседу, танцевали, не спрашивая иной раз позволения ни у мужа, ни у брата, и пили вино. Но вскоре он заметил, что возвращение в Кремль, в душные комнатки дворца стало вызывать у него отвращение. Он все реже надевал русское платье, пристрастился к табаку и дружеским пирушкам — кончавшимся, впрочем, совершенно на российский лад потасовками и ссорами, и все внимательнее присматривался к иноземкам. Заметивший это Лефорт, человек, в котором причудливо сочетался расчетливый бюргер и авантюрист, решил услужить Петру и уступил ему свою давнюю любовницу красавицу Анну Монс.
Бог его знает, кто был ее отец. Одни уверяли, что золотых дел мастер, другие — что виноторговец. Не исключено, что оба эти ремесла помогали существовать семейству Иоанна Монса. Сыновей у него было трое (из них один, Виллим, оставил заметный след в русской истории, став фаворитом Катерины Алексеевны, второй жены Петра Великого), а дочерей — две. Старшую звали Модеста, или же, на русский лад, Матрена, а младшую — Анна.
Стройная, с пышной, приподнятой высоким корсажем грудью, улыбчивая и бойкая девица Монс сразу понравилась молодому царю. Он охотно танцевал с ней, охотно принимал из ее рук кубок с вином… просил даже, чтобы она поправляла его ошибки в немецком языке, — и пленительная Аннушка грозила государю пальчиком и ласково пеняла:
— Слова вы не так ставите, Петр Алексеевич. Нужно бы вот этак…
