Потом дня через три задал пир Лефорт. Бородачей вовсе не было; все гости пришли с фамилией — то есть с женами и дочерьми. Петр для танцевального вечера у своего любимца выбрал самое нарядное платье, которое по бережливости надевал крайне редко: суконный французский кафтан василькового цвета на красной подкладке, камзол с блестящими медными пуговицами, бархатные панталоны и шелковые чулки.
Аннушка Монс тоже была великолепна. Задорно улыбаясь, она говорила громко и нараспев:
— Здорова ли наша великая государыня? Как рады вы и она увидеться после такой долгой разлуки! (Петр Алексеевич только что вернулся тогда из-за границы. Его путешествие длилось больше полутора лет, и прервал он его лишь потому, что получил известие о стрелецком бунте.)
Пока ее розовые губы произносили эти приятные слова, маленькая ручка нежно сжимала ладонь гиганта.
Напоминание было сделано вовремя.
«Надо решать… и быстро!» — подумал государь, и его густые брови гневно сдвинулись.
Он призвал царицу Евдокию в слободу, в дом почтмейстера Виниуса, и там долго пытался убедить ее в невозможности супружеской жизни — при отсутствии взаимной склонности.
— Я тебя всегда любила, государь, — отвечала Евдокия на все доводы. В монастырь она удалиться отказалась, страшась не столько пострига, сколько разлуки с единственным сыном. Царь рассердился и долго потом бранил патриарха за то, что тот, пока государь отсутствовал, не сумел убедить царицу отправиться в монастырь «по доброй воле».
На другой же день были приняты решительные меры. Любимейшая сестра Петра Алексеевича царевна Наталья забрала восьмилетнего племянника Алексея к себе, в Преображенский дворец.
Ну а затем несчастной царице «оказали милость»: дозволили выбрать один из двух названных монастырей для пострижения и оставили за ней право носить светское платье.
Евдокию увезли в Суздаль, в Покровский девичий монастырь, где через десять месяцев она была пострижена под именем инокини Елены.
Шли годы. Петр удалил от себя обманувшую его доверие Анну Монс — но, кажется, так до конца и не понял, что красавица никогда не любила его и притворялась очарованной им только ради корысти и возвышения собственной фамилии. Если бы она вела себя осторожнее, если бы не писала любовнику, саксонскому посланнику Кенигсеку, нежные письма, которые тот всегда носил в карманах, то, может быть, ей бы и удалось добиться своего и стать государыней. Ведь Петр довольно долго смотрел на нее как на будущую свою супругу-царицу.
Однако обстоятельства сложились так, что Петр стал свидетелем смерти Кенигсека. В 1702 году при осаде Шлиссельбурга саксонец, сопровождая государя, оступился и упал с узенького мостика. Петр незамедлительно велел Меншикову:
— Глянь-ка, что там с посланником. Прикажи поднять его и, коли памяти он лишился, загляни в его карманы. Есть у меня подозрение, что сей господин вел тайную переписку с королем Августом.
— Он шею свернул, Петр Алексеич! — бойко доложил фаворит, спрыгнув в канаву. — А вот и письма. Целая связка. Подождите-ка, я сейчас факел принесу.
И государь увидел знакомый почерк Аннушки и прочитал ласковые слова и признания, которыми осыпала вероломная красавица Кенигсека.
Разумеется, Петр был вне себя от гнева. Анна Ивановна и ее сестра Модеста, несомненная сообщница в этой интриге, оказались под домашним арестом, и им было даже запрещено посещать церковь.
Анна Монс, женщина в высшей степени суеверная, так хотела вернуть себе любовь царя, что даже принялась колдовать. Но ворожба не помогла. О ней прознали, и было начато следственное дело.
Впрочем, царь оказался милостив. По его повелению процесс прекратили. У семейства Монсов отобрали все пожалованные прежде деревни и огромный каменный дворец, а вот драгоценности оставили — за исключением некоего портрета, украшенного бриллиантами.
Опала была снята только в 1706 году, когда Анна и Модеста получили высочайшее разрешение ездить на церковные службы. Ходатайствовал за бывшую царскую фаворитку прусский посланник Кейзерлинг, который впоследствии — правда, очень ненадолго — сделался ее мужем. А вот противником того, чтобы Анна была прощена, выступил Меншиков.
С годами «Алексашка» из резвого миловидного юноши превратился в статного мужчину. Он был все так же предан государю и, пожалуй, с легкостью бы умер за него, но вот обворовывать своего господина он грехом не считал. С одинаковой ловкостью он рубил головы стрельцам и плел придворные интриги. Именно он в 1705 году свел царя с будущей государыней Катериной Алексеевной — тогда еще Мартой Скавронской — и надеялся на нее как на свою ревностную защитницу. Вот почему он встревожился, когда узнал о хлопотах Кейзерлинга, и возликовал, поняв, что Петр не питает больше к Анне Монс любви. (Однако же потом государь опять вспомнит о Монсах. Он приблизит к себе брата Анны — Виллима, и этот человек разобьет его семейное счастье и отравит последние дни жизни.)
В сердце Петра и впрямь не оставалось больше места для бывшей «жемчужины Немецкой слободы».
