Мы почти не останавливались, лишь иногда переводили дыхание на каменных выступах. Согнувшись в поклоне, чтобы сдвинуть с плеч лямки рюкзака и уперев горячие ладони в свои колени.
Первый привал!
Туристы уселись на теплые рюкзаки, нагретые спинами. Достали термосы и бутерброды. Горы обступили нас гораздо выше, чем до подъема. И казались уже более неприветливыми.
Проводник капнул чай на новые штаны:
– Сейчас свалим в распадок и поднимемся по кромке гребня… Тут бы не упасть в соседний ручей!
Ему ответил второй наш инструктор, он был без шапки, с перламутровой сединой в густых волосах:
– Там должен быть черный утес. Мимо бы не прохлестнуть!..
– Да светло еще!
– Снегом-то припорошило, – пугал седой. – Можем и не узнать то место!
В походе человек должен быть прост в понимании: чего от него ждать в трудный момент. Выносливость – это второе. Важнее настрой духа. Мне показалось, что наши проводники не ищут легкого пути. Они вспоминали подробности прошлых маршрутов, и главное, не хотели в сегодняшнем пути повторения!
Туристы это почувствовали:
– А когда в избу-то придем?
– В лучшем случае, – задумался проводник в зеленых штанах, – к ночи!
– А в худшем? – спрашиваю я.
– К утру, – ответил седой романтик. Говорят, что он большой любитель плутать при луне.
От этих слов разыгрался аппетит. Мы пьем чай и тянем время. Потому что знаем: до избы много дорог – и длиннее, и короче.
Не торопиться нам советует даже вода в ручье, она весело журчит перед снежным затором. Ныряет под тонкий ледок и разливается в большую лужу. Зеленовато-коричневый слой опавших листьев покоится на дне, будто старая чайная заварка. От воды идет терпкий запах бадана.
Тайга кажется еще такой милой и почти домашней.
Проводники тихо переговаривались, минуя туристов. А мы запоминаем их отдельные слова: тот
Самое тяжелое в походе – груз в душе. Поэтому в начале пути все хотят быть веселыми и бодрыми. Я тоже смеялся, наверно, над собой, скрывая в душе тревогу: пошел – терпи!
Звучит команда: под рюкзак.
Мы штурмуем новый склон. Первое время я пытался осмыслить каждый встречный выступ, каждый изгиб тропы вкруг топи, каждый обход упавшего дерева. Но вскоре уперся взглядом в землю – так было легче удерживать дыхание.
Идем друг за другом – след в след – а снег становится все глубже. В глазах рябит от заячьих следов, от голубых четырехстопных узоров, пересекающих поляны вдоль и поперек.
Вначале поднимались серпантином, выбирая дорогу длиннее, но легче. Но теперь ломимся круто в лоб, цепляясь руками за ветви поваленных пихт, обросших замшелой куделью. Иногда корявые ветви ломались, отбрасывая нас назад.
Я уже запыхался, непослушные ноги проваливались и застревали меж стволов. И каждый раз возникал брезгливый страх, будто залез носком в чью-то нору. Чувствовал мягкие листья и то, что ботинок кто-то обнюхивает… Но потом страхи отбросил, как ненужную трату сил. И даже приноровился к ходьбе по бурелому: пока выдергиваешь ногу из снега – зацепив руками под коленку – ловишь время для отдыха.
– Сейчас поднимемся, и привал! – кричит проводник.
Оцениваю: сколько еще метров до вершины. И та ли это
Снег скрипит звонче. Я чувствую мокрой спиной, что ближе к вершине становится холоднее.
Вот наконец-то сбросили рюкзаки, уселись на их влажные спины. Вытянули ноги, равнодушно оглядывая мокрые ботинки с ледяной кромкой по бортам. Похоже, что носки остаются сухими только на пятках…
Сердце успокаивается и уже стучит ровно по всему телу. Это ощущение даже в пальцах, когда берешь кружку с чаем. Пар уже слабый: губы чувствуют теплую росу по железному краю. Недовольно пыхтит из-под колпачка бродяга-термос, будто пеняет на мою опрометчивость.
Перекусив, туристы повеселели и огляделись.
Вокруг нас царство осин, пронизанное длинными закатными лучами. Верхушки стройных гигантов окрашены в золотисто-салатный цвет. Снизу стволы одеты в шерстяные гетры из коричневого мха, с желтыми и розовыми узорами из тряпичного лишайника.
Ветви осин переплелись в сплошную темную сеть. И лишь кое-где виднелись прорехи меж корявых черных сучьев. В них поблескивало, словно пойманное, мутное предвечернее небо.
А еще я чувствовал родной запах холодной бани – старого осинового полка, подсохшего снаружи и отсыревшего в дуплах.
Теперь мы идем по ровной вершине, снега здесь больше и он влажнее. Чтобы не мочить напрасно ботинки, петляем по мягким приствольным кочкам. Временами нам встречались неимоверно густые заросли осинового молодняка. Продирались в нем, будто муравьи по мебельной щетке!
А солнце тем временем мазало стволы деревьев уже ниже средины.
Мутно-оранжевый изломанный диск пламенел все ярче, распаляясь от натуги, будто хотел вырваться из силков негорючих веток.
