– Нет? – Я разламываю обледеневшие шнурки. – Ну, хотя бы треть прошли?..
– Может, и половину, – хитрит инструктор, – но которая меньше!
Замерзшими пальцами снимаю ботинки. Пока сдирал мокрые носки – ступню свело от холода. За пазухой держу свежие, чтобы согреть. Поверх сухого носка, как портянкой, обмотал ногу шуршащим пакетиком. С трудом впихнул ее в сырой холодный ботинок, ставший вдруг неподъемным.
После недолгих споров проводники решили:
– Будем разматывать Цунгай!
Это значит, повторять все его повороты, изгибы, обходить бобровые запруды, если они еще не замерзли.
И вот опять мы продираемся через береговые заросли. Розги ивы хлещут по рюкзакам. Мрачные обломки-пни с толстыми корневищами сидят на тропе, как калеки с деревянными култышками, и цепляют наши ноги.
Река шумит резко и торопливо.
Ее надсадный гул поселяется в моей голове. Шум воды сбивает с ритма, хочется делать короче шаг, короче думать, меньше вздрагивать от коварных капель за шиворот. А река несет и несет – в бессонном упоении – свой тяжелый отчетливый захлебывающийся всплеск, бурлит и рвется где-то у очередного затора. Мы слушаем ее равнодушно, и никакие стенания реки не вызывают сочувствия…
Пройдена точка невозврата. Теперь идешь на износ души. Или благодаря ее неведомым силам.
Поднять силы в походе можно страхом, а успокоить – удивлением или даже чудом.
И как подтверждение тому блеснул загадочный огонек меж лохматых ветвей. Будто свет из узкого окна! Что это? Кто там живет? На вершине горы, среди огромных деревьев, стоял
Я оглянулся: за мной шел, опустив голову, седой инструктор. Лунный свет на его седине горел точно так же, как окно призрачного замка!..
Глухо брякнула гитара в чехле.
Луна следовала за нами: то пряталась за вершины, то появлялась в кронах, расплескивая жидкий свет. Она одна подмигнула мне заговорщицки, мол, я-то видела замок!
Это успокоило меня.
На противоположном склоне распадка появились луговины, освещенные изумительным сиянием. Невероятным уютом и теплом веяло от них! Темные пихты чуть склонились над полянками, как гости над белой скатертью, будто собираясь вечерять сочным таежным безмолвием. Я тоже присел рядом с ними, представляя, что и мне подадут сейчас миску лунной похлебки…
А когда очнулся – пришел мой черед
Луна поднялась уже выше деревьев. В ее голубом равнодушном свете совсем непролазными показались резкие тени в завалах.
Тропа нещадно петляет, когда идешь в середине группы. Но когда тропишь первым – то понимаешь, что дорога кружит от твоей усталости. И обход поваленной пихты не облегчает путь, потому что дерево оказывается длиннее, а ветки у вершины более высокими и коварными!
На открытых полянах снег доходил уж до колена. Ноги проваливались резко, и почти не встречались твердые кочки.
Наша цель – выйти на верхнюю дорогу. Ее главная примета – таежная просека и две колеи, отставленные лесовозами с осени.
Несколько раз мне чудились заснеженные полосы. Я кричал, не узнавая свой голос: «Пришли!» Но это были длинные тени осин.
Усталые мысли терялась в череде больших и маленьких полянок. У подножия отвесных скал, казалось, что уж никак не миновать заветной дороги.
Но может, мы заблудились? И я иду первым оттого, что проводникам стыдно признаться в этом.
Я пробовал петь, так легче признать, что пора сдаться и повернуть обратно: «Нам говорили, нужна высота!..» На подъеме орать бестолково, но почему-то очень хочется:
– И не жалейте ноги!..
Одинокий голос гаснул в тайге. Одно слово – один шаг: «С неба – упала – пала – запала…» Скрип снега под ногами – щипок нижней струны. От мучительной ходьбы мелодия быстро износилась. Остались от нее лишь две ноты, дребезжащие над ухом: «шальная-ная-ная звезда». Я не мог отделаться от их визгливого звука: «вам-нам-там – на ладони!» И одновременно боялся, что хуже того, вдруг наступит полная тишина. Будто она
Заболела нога, особенно остро при вытаскивании ботинка из глубокого снега.
Я сменился. Сойдя с тропы, пропускал вперед товарищей, растирая колено. Боль спряталась куда-то вглубь, будто испуганная черепашка, корябаясь неуклюжими коготками.
Совсем близко, почти из-под ног, вспорхнул еще рябчик. Он шарахнулся вверх по пихте, отчаянно сшибая с ветвей снег. И это уже не вызвало интереса. Кончился мой восторг от единения с природой. Теперь я был сам за себя.
Подрывает силы коварная мысль: а если вовсе не найдем избу? Будем идти до утра! Выйдем к большой станции, на вокзале есть диваны!.. Отвечаю, сам себе не веря.
