– Да.
– И давно ты его видел? – допытывалась она, перейдя на «ты» после неудачной попытки превратить меня в возрастного союзника.
– Вообще не видел!
– Хотел бы?
– Хотел…
Стало очень тихо. В глубине дома слышалось радио: беспечная музыка.
– Зачем? – спросила Оля.
Она стояла спиной к матери.
– Глупый вопрос.
– А если он окажется не такой? – настаивала дочь. – Не таким, как был в мечтах.
Разговор был неприятен. Но опять возникло то чувство, как прошлой ночью, что девушка нуждается в моем присутствии.
– Не знаю, какими бывают плохие отцы, – сказал я. – Но у меня хорошие дядьки и дедушки!
– Молодец. А твой папа еще пожалеет. Если уже…
Оля вышла из-за спины матери и стала медленно спускаться по ступенькам:
– А ты сам не хотел его найти?
– Теперь уже нет.
– Ой, Коля Сличенко!
Мы умолкли, прислушиваясь к музыке в доме.
– Из бедного табора, а какой голос! – Галина Степановна пошла на звуки радио. – На знатной цыганке женился, чтобы в люди выйти. Пойду сделаю громче!..
Оля смотрела ей вслед. Когда динамик взвился, сказала тихо:
– Если слышу песни о матери, стыдно становится, хоть беги…
На страстные звуки угрюмо заскулила собаки. Это Шайтан ревновал меня.
Слышался голос знаменитого цыгана. В то время многие влюблены были в него! –
Помню отрывок из фильма (как бы сейчас назвали: клип) – на хуторе домик с соломенной крышей, месяц над ивой.
Подобно африканской крови поэта, тосковал Сличенко среди русских снегов:
Он вернул Есенина. Привел за руку – как блудного сына! Россия стояла в слезах у порога, узнавая своего златокудрого мальчика:
Оля положила руки поверх острых штакетин забора:
– Красивый у вас сад!
– Говорят, отец хотел, чтобы в доме было много яблок и шел от них «духмяный запах»!
– Яблони одичали.
– Идем, покажу тебе…
– Нет. Иди один. Я тебя здесь покараулю.
Она проводила меня до калитки:
– Люблю старые деревья! – И добавила задумчиво: – Почему люди не могут быть так красивы в старости?
– Театром бредишь? – предположил я с каким-то смешным кивком. И все ждал, вглядываясь в ее светлые волосы, что она вспомнит заросли вишни, побег через окно веранды и прощание утром на мосту.
Сад был похож на старый этюд, записанный другим художником. Лишь кое-где проступали контуры прежнего замысла. Особенно заметно это было весною.
В марте под яблонями снег был избит розгами ярких теней. На припеке и вовсе разъеден садовым мусором из мелкой коры и тонких веток.
Небо меж голых ветвей сияло цветом спелой голубики.
Обледеневшие, серо-пятнистые воронки у основания стволов протаивали до самой земли, из них торчали пучки желтой травы с легкой прозеленью. В воздухе разлито что-то бражное, золотистое и сладкое, похожее на запах старого меда, что хранила бабушка до Великого поста. И мне казалось, что Пост – это караульная служба для души.
Летом сад скрывал свое одичание! Будто отец брал меня за руку и вел по тропинкам. По запаху морковной ботвы я определял место, где росли когда-то розы, вымерзшие в бесснежную зиму. В осевшей траншее из позеленевшего камня укрывались лозы винограда, а теперь сидела кудрявая рассада помидор под пыльными рамами.
Осень опять раздвигала границы угасающего сада, выпуская из него какую-то несбывшуюся мечту.
Сквозь голые ветви открывалась парящая прорезь – вновь приближался изгиб реки! Казалось, что деревья растянули на ветках тонкую голубую ткань, немного влажную в продольных складках.
Здесь мягче и нежнее звучал мамин романс:
