Осенью в саду всегда что-то не успевали: торопились вскопать землю, убрать листья из-под яблонь, обрезать и уложить малину. И отступались со словами, что весной «дерево само подскажет».
Хмельной дух ранеток от ночных морозов сменялся в солнечные дни глубинным запахом теплого сена. Первый снежок казался робким, легким, неспешным. Серое небо провисало до верхних побегов. Потом дул ветер, влажные хлопья летели торопливо и запальчиво, призрачно взмывая из сумеречной мглы.
Зима приходила белым праздником: земля уставала от грязи и темных ночей. После снегопадов дедушка обтаптывал стволы яблонь от мышей. Скрипел снег под валенками, тянуло на мороз, и даже звезды затаивали дыханье, чтобы не сорваться и не сгинуть в растущих сугробах. Ближе к весне я залазил на яблоню у колодца, собирая в кружку мороженые ранетки. В избе заливал их водой и ставил на печь. Сморщенные бордовые яблочки набухали, светлели и разглаживались, распространяя запах подтаявшего вишневого мармелада.
В мартовские оттепели снег казался старым, дышал простуженно с влажным хрустом; на дорогах и вовсе превращался в серую рассыпчатую халву.
В мае яблони зацветали с кондитерским изяществом белых лепестков. Их нещадно обрывали воробьи и несли в гнезда, заметно виляя в полете – лепесток в клюве вызывал боковую струю воздуха.
В глубине леса возник протяжный вой.
Лавина стальных звуков хлынула в лес, прерывая в мгновение всякую жизнь.
Набухшая на черенке рельс зеленая почка – выросла в стремительный поезд.
– А что потом случилось с княжной?
Лобастый тепловоз пронесся мимо, толкая впереди себя горячий воздух. И уже привычно стучали железные молотобойцы на стыках.
Сквозь страшно-отчетливое мелькание колес летели яркие обрубки сосен на другой стороне просеки.
Из окон вагонов смотрели на молодых людей пассажиры с вялым дорожным любопытством.
Поезд прошел. Наступила оглушительная тишина.
– Она ехала с адмиралом в поезде…
Юности свойственно
Мы шли и удивлялись, что могли лежать рядом в старом роддоме и даже кричать «на пару».
– Нет, ты лежал зимой, а я – летняя!
Солнце опустилось за осиновую рощу. Еще полчаса назад такое нестерпимое от лобовых лучей, теперь оно не мучило глаза, просачиваясь сквозь бордовую копоть на темных стволах. Словно млеющая краснота в щелях печного поддувала!
– Ты, правда, не хочешь видеть отца?
– А что я скажу? Верни мне детство? Сравни, какой я получился, с белого листа…
– Не любишь переделок? Все-таки он много для тебя значит.
– Душа человека неизменна! – вспомнились слова деда Егора.
– Значит, ваши – тоже.
– Вообще не понимаю, – сказал я, – как может рушиться мир или уходить земля под ногами.
– А я испытала потрясение!
– Какое?
– Не скажу.
Жидкие кустики бирюзовой полыни пробивались сквозь мазутный гравий железнодорожной насыпи, поднимаясь к рельсам. За ними карабкался подорожник с зернисто-початковым стеблем, а ниже виднелись трехпалые, с осенним багрянцем, листья земляники.
– В кафе, где я обедаю после студии, приходит один молодой человек. Каждый день. Только чтобы посмотреть на меня…
– Может, случайное совпадение.
– Я хожу в разное время, – уточнила она нетерпеливо.
– Сама, поди, не даешь слово вставить!
Оля даже не улыбнулась:
– Прикладываю палец к губам! И он понимающе кивает!.. У меня в студии амплуа роковых женщин!
– Да?
– Что, не похоже?
– Я тоже пробовал иконы писать…
– При чем тут иконы? – Она посмотрела на меня серьезно. – И как, получалось?
– Я их спрятал…
Солнце ушло за дальний рукав леса.
Есть в этом томительное любопытство – глядеть, как опускается червонная монетка солнца в копилку прожитых дней.
Оля спросила, куда мы идем. Она совсем не узнавала дороги нашего детства.
– Это во мне Сергей Сергеевич разглядел.
– Кто такой Сергей Сергеевич?
– Как говорят наши девчонки, моя первая любовь. Он ведет театральную студию.
Она резко остановилась, разводя руками:
– Знаешь, как он выбивает из нас фальшь? Представь, готовый спектакль, первая сцена, артисты на взводе. Поднимается занавес, а в зале «зрители» собрались вокруг говяжьей туши и с базарными криками! Бутафорская туша, мясник в фартуке, наглая толпа, а мы – на сцене должны играть в настоящем спектакле сквозь смех и обиду! Получалось – говорит Джульетта: «Пора кончать. Но вот кинжал по счастью». Из зала: «Коли вот здесь, жирнее мне кусок!»
– Да он новатор, этот Сергей Сергеевич!
У дороги попался большой белый камень, чуть вздрогнувший под моей ногой: «Так вот где таилась погибель моя!..»
– Это сцена?.. Тебе повода не давали!
Но удержаться не могла и продолжала:
