Каждой весной дедушка обрезал яблони. Одни ветки, сраженные секатором, падали, как бойцы во время атаки, долго и плавно. Яблоня держала и покачивала их, словно не веря в смертельную рану. Другие летели стремительно, втыкаясь в рыхлый снег. Ветки крупные и яркие, с множеством цветопочек. Но их безжалостно убирали, чтобы дать рост главному стволу.
Я держал банку с варом, похожим на старый мед. Дедушка разглядывал на ладони обмороженную кору, счищал ее и мазал срез, размягчая парафиновую смесь своим дыханием.
Вся Россия времен Гражданской войны представлялась мне яблоней, которую обрезал весной суровый садовник.
– С ним княжна ехала. Коса толстая!
Мы опять сидели в предбаннике, и дед уже натягивал рубаху:
– На пяльцах вышивала!
Неспешно спрятал бутылку за пачки старых газет:
– На станции – цыгане, большой табор, откуда взялись? Конвой взялся гнать от вагона, но она махнула рукой, мол, чтобы оставили…
Вернувшись в парную, я ощутил знойную ненасытность печки. Бросил кипяток, словно вызов чему-то. Серая терпкая пена шипела и терялась в сухих трещинах камней. Я громко запел, будто хватал ртом свежий воздух: «
По выходу из бани мой корабль сел на мель. На мосту встретил Олю. В коротком ситцевом платье она показалась худенькой и голенастой:
– С легким паром!
– Что ты тут делаешь?
– Слушаю твои песни.
– Узнаешь?..
На тропинке появилась Галина Степановна с полотенцем в руках и той особой, перед баней, озабоченностью человека, который хочет смыть все, что пачкает душу. Оля шепнула:
– Приходи вечером!
Мы неловко разминулись на узкой тропинке: женщины обдали меня запахом торопливой небрежности. Отступив в тень облепихи, запоздало вспомнил, что одет в старые дедовы штаны и что, наверно, смешон в них…
Теперь я шел по деревенской улице вместе с девушкой и в новых джинсах!
Осень расщедрилась: после теплого дня был чудный вечер.
Незадолго до заката солнце просушило небесное полотно, розовые кружева тучек озарялись накрахмаленным светом последних лучей.
Оля замедлила шаг возле неприметной избы:
– Вот бывший наш дом!
В огороде ржавая бочка. Заросли лопуха. На крыльце стояли чужие люди. Еще три года назад она жила здесь и металась меж обидами родителей. Они разводились и ждали: на чей чемодан сядет девочка. Оля была младшей в семье, мать – властная, но тревожная. Отец – художник-самоучка, проигрывая в характере, пил и брал куражом. Олю любили и ласкали все, под ее умоляющим взглядом мирилась старшая сестра с матерью, остывал отец, грозя всему миру написать «изумительный» портрет. Ей даже взрослеть не давали, чтобы не исчез так быстро ее детский дар.
После развода мать с Олей уехала на Север, в поселок на крупном угольном разрезе. Отец махнул в Барнаул, чтобы творить. Старшая сестра вышла замуж. В прошлом году Оля приехала к отцу на каникулы, поступила в театральную студию при театре и вдруг осталась.
И вот теперь они решали с матерью, как жить дальше.
«Приедешь, школьных друзей встретишь!» – «Да. А ты в кафе сходишь, дашь собой полюбоваться!..» – «Может, он уж забыл давно». – «Такую не забудешь!» – «Как приятно, если не обманываешь». – «Нисколько…»
Рыхлые тучки досадно зевнули, да так, что их свело, растянуло и понесло куда-то по темному небу.
Лунная долина была похожа на меловое русло высохшей реки! Легкий ветер шевелил белую пыль, и казалось, что нас накроет с головой прорвавшийся с неба поток.
Звезды проглядывали меж сосен и тайно гудели на луну – будто толстую классную даму, стесняющую их своим присутствием.
Мелко тряслась душа: через нее, как сквозь сито, цедились звуки песка под ногами, ломких веток и шишек. От огромных листьев лопуха исходил пыльно-чердачный запах.
– Тебя не хватятся дома?
– Испугался?..
Было странно: она совсем не думала о том, что за нее волнуются! А мне слышался взволнованный голос Галины Сергеевны: «Глаз не сомкнула! Где ты была?» – «В саду гуляла, домой тропинки…» – «Не кривляйся!»
Мы прошли детскую развилку, и дорога привела к старому погосту. Грибной дух от рыжих гнилушек. Фосфорический свет, подпаливший основание ветхого креста, с треугольной крышей.
Казалось, что только луна ухаживала за этим местом. Заросшие холмики, одичавшая сирень, низкие оградки, таинственные дольки Божьей нивы. Бескостный страх в голубых просветах. Взмахи лунатических крестов испытывали тяжесть души, будто она повисла на ветхих перекладинах…
Самое неподходящее место, чтобы проверить свой характер: душа под спудом, земля сомкнула губы. А мы все шли до какого-то ненужного предела, до какой-то непременной отметины.
У серой плиты цвета ноздреватого жмыха увидели столик и две коротких скамьи.
