– Да. Я всех ненавижу. Я всем угождала, ко всем подлаживалась… пряталась от самой себя… Я готова была просить, как милостыни, хоть одну капельку этой детской любви… А теперь мне ничего не нужно!.. Я и вас ненавижу вместе с вашей порядочностью…
Произошла самая бурная сцена, причем супруги не поскупились на взаимные обвинения и оскорбительные слова. В результате с Анной Федоровной сделалась настоящая истерика. Семен Васильевич махнул рукой и, хлопнув дверью, ушел к себе в кабинет. Он ненавидел жену в свою очередь.
Настенька сидела в кабинете. Отец вошел и строго посмотрел на нее. Девочка видимо смутилась и опустила глаза.
– За что тебя била мама? – спросил Семен Васильевич, сдерживая строгий тон.
– Не знаю. Я сказала, что она надела мамину брошку.
– Так. Откуда же ты узнала, что это мамина брошка?
– Няня сказала… А тетя меня ударила… рукой, потом схватила за волосы.
– Довольно.
Семена Васильевича охватила страстная жалость. Он посадил девочку к себе на колени и молча целовал ее личико, глазки, маленькие детские руки. Произошло что-то безобразное и дикое, чему нельзя было подыскать названия. А главное, всякая логика была бессильна… В самом деле, не из-за какой-нибудь дурацкой брошки все это произошло. И все это в его доме, вот в этом самом доме. Семен Васильевич задыхался от бессильной ярости. Потом он, пошатываясь, как пьяный, отправился в кухню. Няня Гавриловна сидела там совсем одетая.
– Гавриловна, во всем виновата ты одна, – быстро заговорил Семен Васильевич, не глядя на старуху. – Да, ты, ты, ты… потому что ты настраивала девочку против мачехи. Да…
– Известно: мачеха.
– Молчать… И вот до чего довела… Ты знала, что делаешь. Одним словом, нам нужно расстаться…
Он достал бумажник, отсчитал следующее няне жалованье, молча подал деньги старухе, повернулся и вышел.
– Еще помянете меня, барин… – донеслось ему вслед.
Он остановился, хотел вернуться, но махнул только рукой и ушел к себе в кабинет.
Ни барин ни барыня не стали обедать. Плита топилась до самого вечера, и все кушанья остались. Горничная ходила на цыпочках. Она говорила с кухаркой шепотом.
– Хороши господа, нечего сказать… Вот какую выставку сделали старухе-няньке, а еще самого барина вынянчила. Чего только и ждать нынче от господ… Стыда у них нет…
Семен Васильевич пожалел в тот же день, что сгоряча отказал няньке. Нужно было ей сделать строгий выговор, заставить просить прощения у барыни, и все бы уладилось само собой. Женские обиды, самые страшные, сплошь и рядом кончаются ничем. В своей ошибке он убедился в тот же вечер, когда пред сном пошел в спальню с твердым намерением помириться с женой.
– Я отказал няньке… – заявил он в виде извинения.
Анна Федоровна молчала. Она по-прежнему лежала на кровати с стиснутыми зубами.
– Я разобрал все и нахожу, что кругом виновата именно старуха.
– Да? Как вы любезны… – ответила Анна Федоровна. – Теперь эта виноватая старуха сидит у Варвары Васильевны и рассказывает про мое зверство. Очень хорошо.
– Что же я мог сделать другое? Наконец, ты давеча сама ее выгнала… Вообще я ничего не понимаю…
Это было второй ошибкой, как впоследствии Семен Васильевич убедился горьким опытом. Ему ни в каком случае не следовало идти к жене с этими дрянными извинениями, а следовало выдержать характер до конца. Так примирения и не состоялось, и Семен Васильевич ушел к себе в кабинет, не простившись с женой.
Укладываясь спать в кабинете, Семен Васильевич думал о том, что все дело следовало повести совершенно иначе, именно ехать сейчас же к Маргарите Егоровне и объяснить ей все. Конечно, мужская гордость возмущалась вмешательством третьего лица в чисто-семейное дело, а с другой стороны, Маргарита Егоровна, хотя с некоторыми дипломатическими предосторожностями, в конце концов, по естественному материнскому чувству, приняла бы сторону дочери, но все-таки это было единственным исходом. Вообще получилось нелепое и скверное положение.
На другой день он встретился с женой за утренним чаем. Оба все время промолчали. Настенька сидела тут же и тоже молча пила свое молоко. Семен Васильевич по лицу жены заметил одно, что в течение ночи она нисколько не одумалась и продолжала оставаться в том же ожесточенном настроении.
– Что же, мы возьмем другую няньку? – спросил Семен Васильевич, отправляясь на службу.
– Это для чего? – удивилась Анна Федоровна. – Совершенно излишние нежности.
– Тогда нужно искать гувернантку…
– Вздор. Я понимаю, что вы готовы назло мне сделать все. Раз вы наймете гувернантку, все закричат: вот мачеха, которая сама не хочет заняться падчерицей. О, я отлично вас понимаю, Семен Васильевич…
Что было тут говорить? Семена Васильевича удивляло больше всего то, что все случилось как-то вдруг и без всякой причины. Он не узнавал жены, этой рассудительной и корректной немочки, которую так любил.
