Нелепое положение продолжалось целых три дня. Анна Федоровна продолжала удерживать за собой позицию и подавляла Настеньку своим молчаливым пренебрежением. Бедный ребенок как-то сразу притих и потерялся. Девочка не жаловалась и не плакала, но Семену Васильевичу казалось, что она уходит от него все дальше и дальше, и его отцовское сердце болело тоже молча. Он теперь чувствовал, как жена следит за каждым его движением ревнивыми глазами, и старался при ней не проявлять прежней нежности к дочери, чтобы не возбуждать напрасно ее.
Эти ужасные дни разрешились совершенно неожиданно. Раз, вернувшись со службы, Семен Васильевич застал у себя Маргариту Егоровну, приезжавшую к ним не часто. Старушка прихварывала и считала поездку на Николаевскую целым путешествием. По озлобленному выражению ее лица он догадался, что Маргарита Егоровна все знает, и у него захолонуло на душе.
– Мне с вами нужно серьезно поговорить… – заметила старушка, когда Анна Федоровна вышла из комнаты.
Он этого ждал и приготовился к неприятному объяснению. Они ушли в кабинет, и Маргарита Егоровна притворила за собой дверь.
– Вы, конечно, знаете, что Аня в таком положении… – начала она, с тревогой глядя на него.
– Аня?!.
– Разве она вам ничего не говорила? Впрочем, молодые женщины всегда стесняются…
Он бросился обнимать тещу. О, у него с души свалилась целая гора! Теперь было все понятно, решительно все.
Радость этого открытия продолжалась не долго. Анна Федоровна оставалась по-прежнему в своем ожесточённом настроении и смотрела на мужа каждый раз такими злыми глазами. Теперь он решительно ничем не мог ей угодить, несмотря на все старания, и чувствовал только одно, именно, что она ненавидит его. Преследование Настеньки являлось только предлогом сделать ему самую большую неприятность.
Раз он со всеми предосторожностями заявил жене:
– Я думаю, Аня, отправить Настеньку к тетке… Это, конечно, на время, пока… то есть я хочу сказать…
– Я этого ожидала!.. Вы хотите наглядно показать вашей сестре, как мачеха выгнала вашу дочь из дому?!. Кстати и Гавриловна живет там… Оно уж заодно.
– Гавриловна живет у сестры, потому что вынянчила ее, как и меня.
– О, я отлично все понимаю! Не беспокойтесь объяснять… Если бы вы действительно – не любили, а просто уважали меня, то этого никогда бы не было.
– Аня, Бог с тобой, опомнись. Что ты говоришь? Наконец, какое я имею право вмешиваться в дела сестры? Она самостоятельный человек и знает, что делает…
– Именно знает, что и требовалось доказать. Но падчерицы я им не отдам… Она будет жить вместе с нами, если вы не хотите, чтобы я ушла из вашего дома навсегда.
Получилось самое невозможное положение, не поддававшееся никаким разумным объяснениям. Анна Федоровна решительно ничего не хотела знать. Это был совсем другой человек, не узнававший самого себя. Оставаясь одна, Анна Федоровна часто раскаивалась в своем поведении и несколько раз хотела раскрыть всю душу мужу. Но достаточно было ему войти в комнату, как это настроение сейчас же исчезало. Она преследовала его на каждом шагу и изводила, главным образом, самыми бессмысленными пустяками, а особенно Настенькой, к которой придиралась за всякие пустяки.
Раз она довела его до такого бешенства, что Семен Васильевич, не помня себя от бешенства, ударил ее и вытолкал из столовой. Это была ужасная минута… Когда Семен Васильевич опомнился и пришел в себя, его охватил ужас. Вот именно так убивают людей… Одна минута безумия, и все кончено. В ответ на это оскорбление Анна Федоровна заперлась в своей спальне на целых три дня и не откликалась ни на какие жалкие слова, которые Семен Васильевич говорил, стоя у дверей. Он знал только одно, что Анна Федоровна никому не выдаст своего позора, даже родной матери. К счастью, во время этой ужасной сцены в столовой не было Настеньки, и все произошло с глазу на глаз.
– Вы меня напрасно били, – говорила Анна Федоровна, появившись на четвертый день к обеду. – Я и без того умру… Вы будете счастливы, что избавитесь от такой змеи.
– Анюта, что ты говоришь?
Он просил прощения на коленях, целовал ее ноги и унижался в течение нескольких дней.
– Мне совсем не было больно, когда вы меня ударили, – спокойно объясняла она. – И я жалею, что вы тогда не убили меня. Может быть, это было бы лучше… Ведь простых баб бьют, значит, это в порядке вещей. И французы и англичане тоже колотят нещадно своих жен…
Из этой беседы Семен Васильевич понял только одно, именно, что жена притворяется и что при первом случае отмстит ему. Такой случай не заставил себя ждать. Прошло еще три дня. Вернувшись на четвертый к обеду, Семен Васильевич застал такую сцену: Анна Федоровна тащила плакавшую Настеньку за руку к себе в спальню и по пути шлепала ее по спине рукой.
– Анна Федоровна, оставьте девочку…
Вместо ответа, Анна Федоровна с дьявольской ловкостью выдернула девочку из отцовских рук и утащила к себе в спальню. Дверь сейчас же была заперта на ключ.
– Мама, не буду!.. – послышался голос Настеньки, а затем детский визг.
– Анна Федоровна, оставьте девочку, а то я выломаю дверь!..
