– Читай книжку… В кухне тебе нечего делать. Если я еще раз увижу тебя в кухне, смотри…
В наказание Анна Федоровна сажала девочку на стул и забывала о ее существовании. Настенька просиживала целые часы в самом томительном бездействии и плакала неизвестно о чем. Ей хотелось убежать к тетке Варваре и жить там, как раньше. Папа опять ее будет любить. Все свои детские горести Настенька приписывала Анне Федоровне, и маленькое детское сердце постепенно заполнялось ненавистью к мачехе. О, она вырастет большая и тогда скажет папе, как всегда его любила, а мачеху выгонит из квартиры. Тогда папе уж не нужна будет эта Анна Федоровна, потому что большая Настенька будет все уметь делать сама, и папа будет ею доволен. Настенька каждый вечер молилась, чтобы поскорее вырасти большой.
По наружности Настенька сильно изменилась за эти два года и изменилась не в свою пользу – вытянулась, похудела и вообще подурнела. У нее явилось неприятное выражение лица, как у всех загнанных и забитых детей. Много ее портили домашние платья, из которых она выросла, а отец только морщился, когда встречал ее. Ему казалось, что это она виновата, если рукава сделались короткими, а юбка едва прикрывала колени. Отчего другие девочки одеты всегда прилично, а эта назло ему ходит замарашкой? И руки у Настеньки часто были грязны, и волосы не причесаны, как следует, и зубы не вычищены – одним словом, все, как не следует тому быть.
Переезд в Парначевку произошел быстро, как только явилась возможность уехать. Анна Федоровна ужасно торопилась и считала часы. После болезни она очень похорошела и точно сделалась даже выше. В характере тоже явилась большая перемена. Анна Федоровна больше не волновалась и относилась ко всему спокойно. Настеньки она по-прежнему не замечала, но и не придиралась к ней. Семен Васильевич чувствовал себя опять счастливым и удвоил свою нежность к жене.
– Мы там отлично проведем лето, Аня, – мечтал он. – Не понимаю, почему тебе тогда там не понравилось…
– Не стоит об этом говорить, – уклончиво отвечала Анна Федоровна. – Я тогда, просто, многого не понимала…
С появлением маленькой Сусанны дом зажил по-новому. Явилась красивая кормилица, старушка-няня, детский врач – одним словом, целый репертуар новых людей, интересов и забот. Каждый день был наполнен, и время летело незаметно. Настенька оставалась совершенно в тени и была счастлива, что ее никто не беспокоит. Анна Федоровна ревниво не подпускала ее к своему ребенку, и это было единственным огорчением.
Еще дорогой Семен Васильевич начал проявлять свое недовольство Настенькой, которая как-то всем мешала – просила не вовремя пить, ела всякую дрянь, нагрубила новой няньке.
– Это невозможный ребенок! – повторял он в отчаянии. – Настенька, если ты не исправишься, я буду вынужден тебя наказать. Не доводи меня до этого…
Настенька молчала и только исподлобья смотрела на отца. Этот тупой взгляд раздражал его. Вообще, он теперь следил за каждым шагом девочки и открывал в ней все новые недостатки. Невоспитанная, упрямая, злая… Когда Семен Васильевич особенно раздражался и начинал придираться к Настеньке, Анна Федоровна вступалась за нее.
– Оставь ее, Сеня. Она еще мала и не понимает…
– Как мала?!. Теперь-то именно ее и нельзя оставлять, а после будет уже поздно.
Настенька вообще являлась совершенно лишней.
В Парначевку приехали ночью. Там было все по-старому, и по-старому встретил тот же старичок-батюшка, нерушимо хранивший заветы и обычаи недавней помещичьей старины. Недоставало только старухи Гавриловны. Когда распределили комнаты, оказалось, что для Настеньки не оставалось своей отдельной детской, и ее пока поместили в гостиной. Старый дом вообще не отличался удобством и нуждался в усиленном ремонте. Семен Васильевич опять погрузился в свои хозяйственные хлопоты, расчеты и соображения. Это была его родная стихия, и он был рад, что Анна Федоровна полюбила старое дворянское гнездо. Да, здесь можно было и стоило жить по-настоящему, без той лихорадочной суеты, которая захватывает в столицах.
За всеми этими хлопотами у Семена Васильевича все-таки оставалось достаточно времени, чтобы следить за дочерью. Утром она должна была являться к нему, и он сам следил за всем: вычищены ли зубы, вымыта ли шея, причесаны ли волосы, в порядке ли весь костюм. Часто происходили очень бурные сцены из-за ничтожных пустяков, и Настенька входила в отцовский кабинет с каким-то тупым страхом.
– Покажи руки… Опять не вымыты хорошенько! Ты не хочешь слушать никого, так я тебя заставлю…
Следовал ряд мелких наказаний: стоянье в углу, щелчки, дерганье за уши, запиранье в чулан. Когда Семен Васильевич горячился, наказание происходило на месте и вина искупалась быстро, но было хуже, когда он говорил спокойно:
– Ты сегодня останешься без обеда… А если еще раз повторится это самое – я тебя буду запирать на целый день в свиной хлев.
