– Самое худшее, что ты мог придумать… Варвара Васильевна ненавидела меня и раньше – я это знаю, а сейчас она будет кричать на всех перекрестках. Раньше наши семейные недоразумения не выходили за порог дома, а теперь… Одним словом, мой злейший враг не мог бы придумать худшего.
– Аня, что ты говоришь?
– Я говорю то, что есть… Скоро ты сам убедишься, что я права. Ты хотел, чтобы все близкие тебе люди были против меня, и добился своей цели блестящим образом. Одним словом, я – мачеха, змея подколодная…
Анна Федоровна говорила все это совершенно спокойно, как человек, обдумавший и взвесивший каждое слово и вперед приготовившийся к самому худшему. Именно это спокойствие как-то совсем ошеломило Семена Васильевича, и он не знал, что ответить жене. В последнее время он усиленно ухаживал за ней, стараясь загладить печальный инцидент в столовой, но это приносило обратный результат. Анна Федоровна вся точно сжималась и смотрела на мужа недоверчивыми глазами.
– Милостыни не надо, – заметила она однажды. – Мне твое внимание совсем не нужно, как осужденному, которому перед казнью предлагают стакан вина…
– Кто же тебя собирается казнить, Аня?
– Я сама… А впрочем, все равно ты ничего не понимаешь.
Роды прошли благополучно, и первое, что Анна Федоровна пожелала – это уехать на лето в Парначевку. Семена Васильевича удивила эта фантазия, но он ничего не сказал и даже был рад отдохнуть в родном гнезде. Родилась девочка, которую назвали Сусанной. Молодая мать ревниво следила за каждым движением мужа, точно задалась целью подкараулить его в чем-то дурном. Ей казалось, что он притворно радуется, а в сущности совершенно равнодушен к ребенку. Когда родилась Настенька, он, наверно, больше радовался, а теперь только повторяет уже пережитый опыт. Своих мыслей Анна Федоровна, конечно, не высказывала никому и тем сильнее мучилась, как человек, попавший в одиночное заключение.
– Что с тобой, Аня? – осторожно выпытывала Маргарита Егоровна. – И ты и Семен Васильевич точно даже и не рады ребенку… Не пойму я ничего.
– У меня нервы, мама… Вот поправлюсь в деревне, тогда и будем все радоваться.
Старушку огорчало и то, что ни зять, ни дочь не приглашали ее с собой в деревню, а между тем как же можно обойтись без бабушки. Опять получалась нелепость… От внимания Маргариты Егоровны не ускользнуло, что зять при ней старался совсем не говорить о деревне и даже прямо заминал разговор о ней. Очевидно, он не желал ее присутствия в Парначевке, а жена только вторила ему. В действительности не желала приглашать мать в деревню сама Анна Федоровна, а Семен Васильевич не хотел ей противоречить. Ему было неприятно огорчать добрую старуху, которая сейчас была положительно необходима.
Настенька за это время оставалась в стороне и была совершенно счастлива, что на нее никто не обращает внимания. Большую часть своего времени девочка проводила на кухне и чувствовала себя здесь гораздо лучше, чем в своей детской. У нее явилась новая привязанность – это кухарка Пелагея, довольно неопрятная и грубая баба, не делавшая решительно ничего, чтобы привлечь к себе детские симпатии. Всего только один раз Пелагея «пожалела» маленькую барышню, но пожалела такой хорошей бабьей жалостью.
– Хуже ты у нас круглой сиротки, – говорила Пелагея, гладя Настеньку по головке. – Ох, горюша, горюша…
– А что такое, Пелагея, круглая сирота?
– А такая… у которой, значит, ни отца, ни матери. Ну и вышла круглая сирота…
– У меня есть папа…
– Есть-то есть, да только от этого самого толку нет… Все отцы при мачехах на одну руку. Одним словом, говорить-то тошно, а еще господа называются… Ежели бы, напримерно, была жива мать, так разве бы это было…
Последняя фраза Настеньке была хорошо знакома и не производила впечатления, хотя с представлением мамы у девочки связывалось что-то особенно хорошее и доброе. Она любила думать о маме, и ей хотелось плакать. Но одно Настеньке совершенно было понятно и ясно, как день: мама делала бы совершенно иначе, чем Анна Федоровна. Смутная мысль о справедливости окрашивалась в голове ребенка одним словом: мама. И Настенька все больше уходила в себя, детское сердце замыкалось, и девочка казалась неласковой и даже грубой.
– Ну, теперь тебе совсем шабаш, барышня, – коротко объяснила Пелагея, когда родилась маленькая Сусанка, – у папы другая дочка родилась.
Настенька плохо понимала, в чем дело, кроме того, что отец уже не любит ее по-прежнему. Раньше она каждый вечер забиралась к нему в кабинет и любила играть на диване. Отец брал ее к себе на колени и ласкал. О, как хорошо она помнила это счастливое время… Папа был добрый и, когда она засыпала у него в кабинете, уносил ее на руках в детскую. А теперь было совсем другое. Настенька приходила в кабинет к отцу только здороваться и прощаться, а днем отец говорил ей сурово:
– Ты мне мешаешь… Иди к себе в детскую.
В пустой детской Настенька страшно скучала и постоянно рвалась в кухню, где были живые люди. Анна Федоровна последнего терпеть не могла и постоянно ее ловила. Утащив за руку из кухни, толкнет в детскую и скажет:
