Норито. Сэммё полностью

где одного-двух наградить надлежит»,

и сие повеление великое, государем реченное,

слушайте все, — так возглашаю.

Сверх того, повелению согласно, возвещается:

«о дайхо[363] мы мыслим не только как о приближенном.

Он нам — как отец, а Фудзивара-но Ирацумэ[364] — как мать.

Хотели мы ему милость оказать,

но уж многажды он отказом ответствовал,

и все мы откладывали и откладывали,

но ныне уж непременно милость сию окажем.

Ведь разве дети дома этого — не родные нам?

И можно ли им милостей не оказать

в день, когда мы принцев жалуем?

Потому награждаем тебя повышением в чине.

К тому же семья эта такова,

что и государи мудрые разных времен, о коих молвят с трепетом,

ласкали и повышали вельмож Фудзивара,

поскольку они из-за тех ворот,

что нам родственно близкие.

И впредь собираемся мы тех, кто без ошибок нам служит,

ласкать, награждать и не забывать»[365], —

и сему повелению великому,

государем реченному —

внимайте все, — так возглашаю.

Когда нет человека, достойного поста великого канцлера[367], то место это пустует. Однако ныне, подумавши, что дайхо может нам на этом посту послужить, многажды мы ему о том говорили, однако он с тем не соглашался и отказом ответствовал: «Коли можно было б принять этот пост, то уж мой дед[368] его бы занял. Однако о том мне неизвестно, и для меня, слабого и неумелого Осикацу, этот пост принять никак невозможно, слишком велика сия милость», — так он говорил. И поскольку он так отвечал, то мы этот пост на него не возлагали и о том никого не извещали. А дед его с чистым, светлым сердцем служил при многих государях, и в Поднебесной речи его [важными] были, и помощь его встречал государь с радостью и признательностью. Государь же мудрый, о коем молвят с трепетом, ему наказывал: «Послужи нам как министр-канцлер», — но тот часто отказом ответствовал, что встречал государь с огорчением.

И вот ныне возлагаем на дайхо Фудзивара-но Эми-но Асоми пост дайси[369], и великому повелению, государыней реченному, внимайте все, — так возглашаю.

Повелением государыни в отречении — «всем приближенным так скажи», — она поведать соизволила[371].

Прародительница наша, государыня великая[372], речь держала и так нам поведала: «Наследование солнцу небесному от государя, что Поднебесной правил из дворца Ока[373], пресечься может. Хоть имеется дева-наследница, но мы желаем, чтобы ты наследовала»[374], — так она настаивала, и то деяние мы исполняли[375]. И вот поставили мы на трон правителя нынешнего[376], но он законам послушания не следовал и говорил такое, что говорить не должно, лишь простолюдины так о врагах своих говорят[377]. И творил поступки такие, что творить не должно. Воистину, можно ли к нам речи такие обращать? В то время, как мы в разных дворцах пребываем, мыслимо ли такое говорить? И рассудили мы, что так говорить можно, только если в нас безрассудство полагать, и то посчитали мы постыдным и сожаления достойным. И еще одно: желаем мы, чтобы пробудился в нас дух просветления. Посему, дом покинув, стали мы послушницей Будды. А что до деяний разных — постоянными праздниками и делами мелкими пусть нынешний правитель ведает, а важными делами державными — наградами, наказаниями, этими двумя заботами мы ведать станем. Вот это все дай им знать, — так изречено было, и все внимайте, — так возглашаю.