Примерно в то же время, что и в прошлой истории, но только осенью, – или ранней весной, – а не зимой, я и двое моих друзей-одноклассников влюбились в одну девочку, подругу той одноклассницы, на чей день рождения мы ходили. Вернее, влюбились они, а я-то с первого класса на неё глаз положил и работал в направлении её завоевания, пока все остальные ложили глаз на другую деваху. «Да, я всегда знал, что опережаю своё время», – усмехнулся я. Жаль, что ничего с ней по итогу не вышло. Но тогда факт, что мы все втроём бегаем за одной девчонкой, нас не особо смущал, и мы продолжали дружить, относясь ко всему гораздо проще: с кем она захочет мутить – тот и будет с ней мутить. Но время шло, а прогресс в отношениях с ней стоял, причём у всех троих. Можно списать это на возраст, что тогда дети ещё не умеют любить, но… Но мы-то любили, а значит могут, а значит говорить так всё равно, что говорить, что женщины не умеют любить в таком возрасте, а мужчины могут. К слову, «женщины» и «мужчины» – понятия биологического пола, а не возраста. И я сомневаюсь, что у кого-то здесь преимущество. Скорее всего, мы ей просто не нравились. И однажды, после уроков, прогуливаясь втроём по району, мы дошли до её пятиэтажки. Израненные сердцем и душой, мы решили взять в наши руки пусть не судьбу или любовь, но хотя бы фломастеры, и выразили свою боль в виде оскорблений в её адрес на всю подъездную дверь. Надо признаться, когда они делали это, – именно они, ибо я не писал, а только предоставил инструменты, – я ощутил, как будто мне действительно становилось легче. Потом мы хорошо посмеялись над этой ситуацией и разошлись по домам, представляя реакцию её или её родителей, когда они придут домой. Естественно, на следующий день нас, как главных хулиганов класса, оставили после уроков, где выясняли, кто, зачем и почему это сделал, откуда мы знаем такие слова, а также наказали нам всё это убрать. Будучи человеком высокой чести и достоинства, я убедил друзей пойти исправлять эти дела. И, кажется, в тот же вечер мы отправились к её дому. Она вышла с ведёрком воды, тряпочками и персиковой «Белизной», совсем на нас не обиженная, и, для виду немного подувшись, осталась с нами. И, хоть я ничего и не писал, но начал оттирать надписи, которые сделали мои друзья, ибо её я всё-таки любил и любил сильно, пусть и без ответа. И в тот немного прохладный вечер осени или ранней весны, когда закатное солнце окрашивало белые панели пятиэтажек в розово-оранжевый и отражалось в их окнах, когда воздух пропах персиком от «Белизны» и никакой холодный ветер не мог изменить этого, мы много смеялись все вместе, и обиды и боль детских сердец ненадолго отошли в сторону, и я по-приколу выпил немного этой самой «Белизны», – к слову, её персиковость заканчивается на запахе, – удивив её. Мы отмыли все надписи и разошлись, улыбаясь друг другу, и я был рад от того, что нам удалось провести немного времени вместе, вне школы, вне класса, и хоть завтра мы всё равно увидимся в школе, но смесь из желаний плакать от счастья от встречи и печали от расставания будоражила меня как никогда. Один из самых романтических вечеров в моей жизни. Как же тогда замёрзли мои руки…
Двери лифта открылись с грохотом, который наверняка разбудил кого-то в какой-нибудь квартире на этаже. Я вышел из него, двери закрылись, и ночная тишина снова воцарилась в подъездном сне. Стараясь не нарушать её, мягко ступая, переваливаясь с пятки на носок, я добрался до нужной мне двери. Внутри меня всё сжалось, особенно ближе к спине. Я ощутил примерно то же, что я ощущал в машине Андрея – неизвестность результата, неуверенность в достижении цели, неуверенность в самой цели. Я ощущаю душевную слабость и желание исчезнуть без продолжения этой ситуации. Такие ощущения я склонен принимать за проявления неблагоприятной окружающей среды. «Если это неблагоприятная среда для тебя, то зачем ты сам осознанно попадаешь в неё?» – кто-то может справедливо заметить, узнав про такое моё склонение. На что я отвечу: «Во-первых, иди на хуй. Во-вторых, благоприятная среда для меня сейчас недоступна, так что выбора у меня не много. Эта хотя бы для меня более-менее знакома, и я чуть-чуть к ней привык. В-третьих, иди на хуй. В-четвёртых, может ли человек вроде меня…» – моя мысль прервалась резким звуком отпирающегося дверного замка внутренней двери, взорвавшим темень и сон лестничного пролёта своим шумом.
Едва я успел отойти от двери, как она открылась, из квартиры полился тёплый желтоватый свет уюта ламп, осветивший чёрный звонок с красной кнопкой, похожий на негритянскую титьку, и тёплый запах дома ощутился моим носом, что было мне немного противно, ибо это запах дыхания других людей, их одежды, их тел, запах мебели, запах дверей и обоев, запах чужого дома, чужой жизни, запах чужой еды. Но так как я был достаточно голодный, то запах еды всё покрывал и заставил мой живот немного забурчать.
