Позвонил отец, и на лице у Ильи появилась гримаса радости, щёки отошли к ушам, так рад он был нашему Акселю.
Про фотовыставку в Доме культуры рассказал. Очень красивые фотографии, Илья их уже с женой посмотрел и замечательно рассказывал о своих впечатлениях, а из-за одной фотографии ему «хотелось прыгать от радости».
Я не мог представить, как он от радости прыгает.
– Так мы поехали, – сказал он, а мама после сказала:
– Было хорошо, как раньше, когда я верила, что нас связывает взаимная приязнь.
Я не понял, про кого она – про Илью? Про отца?
– И про Илью… и про твоего отца… и про Семёна. – Она прикусила губу.
Нам никто не мешал, мы сидели вдвоём, и она могла наконец рассказать о том, что её мучило.
– Сама во всём виновата… в своих с ними конфликтах. Не знаю, когда начались наши расхождения. Илья что-то сказал про плохую страну, понимай: про Россию, и меня это уело. Аксель с ним солидарен. Если уместно в этом случае говорить о солидарности… Для меня солидарность – совсем, совсем другое. Ну а Семён… у него крен в совсем, совсем другом направлении.
Я догадывался, в каком, и ждал продолжения.
Люся боролась с собой. Материнский инстинкт взял верх – она решила не нагружать сына своими проблемами.
Я попросил:
– Мам, нагрузи. Я крепкий. Выдержу. И, ты знаешь, я
– Да, знаю.
Обычно Люся мне говорила: не держи в себе, выскажи, легче станет! Теперь я просил маму об этом.
Но она всё ещё боролась с собой. Чего же такого наговорил ей Семён? Отец? Илья?
– Но с дедушкой вы на одной волне?
Люся просияла:
– Да, с папой – да! И с мамой, конечно, тоже. А с другими… – и она снова начала покусывать губу. Она всегда так делала, когда нервничала.
Я ждал.
– Лучше помалкивать и обходить острые углы… я стараюсь, но не всегда получается. Неожиданно натыкаешься на… Там, – Люся мотнула головой куда-то, как я понял, на запад, – нам постоянно приходится вести такие разговоры, объяснять немцам, что «не так уж у нас в России всё и плохо». Протестовать, когда наши, наши русские, живущие там, хают нашу «плохую страну». Одни её поливают почём зря, другие чихвостят «этих немцев», «немчуру». И «хохлов». Украинцы – «кацапов». Я встретилась с одной знакомой. Разговор оставил во мне чувство ужаса. У меня мелко дрожало сердце. «Поможет только одно, – сказала та, – ковровая бомбардировка». Я содрогнулась, пролепетала: «Представьте себе, что вы там живёте, что замужем за ополченцем, у вас дети». А она отрезала: «Я бы не вышла замуж за работягу. Проблему можно решить, только стерев этот Донбасс с лица земли».
Мама и сейчас дрожала, вспоминая об этом. Она – тонкокожая. Я – толстокожий. На меня такие «высказывания» не действуют.
– Илюша сказал, – продолжала мама, – про холодную войну. Что это мы, мы сами во всём виноваты. Потому что мы… В общем, всё в России не так, и все мы не такие, типа неотёсанные, раболепные и прочее. Тяжело такое слушать.
– Мама.
– Этой пропаганде уже много веков – Европа так и созидает эту картину о России и русских, непотребную, злостную. Идёт отвратительное промывание мозгов, такая подтасовка ведётся, такая… кошмарная русофобия. Тяжело.
– А давай пока забудем об этом?
Мама на меня посмотрела, собираясь возразить. Но лихо решила:
– А давай.
– Вот и хорошо. Иди сюда, я тебя пожалею.
Такая жара. Я сидел, ни о чём думать не мог, просто сидел. Делал вид, что занимаюсь компьютером дедушки. Нужно почистить, перезагрузить…
+ 38 на термометре.
И вдруг может резко похолодать, до – 3,5. В июне!
Я посмотрел прогноз погоды. Минусовой температуры не будет. Климат здесь умеренно-континентальный. С особенностями, свойственными лесостепной зоне всего Южного Урала. Холодная малоснежная зима и жаркое сухое лето. Уральские горы препятствуют прохождению влажных воздушных масс, отсюда – периодически повторяющаяся засушливость.
Курган находится практически в центре Евразии.
А Берлин практически – в центре Европы.
Я практически сижу в одном центре, моя Юля – в другом. Из центра в центр мы шлём свои послания.
Юля не может взять такой длинный отпуск, какой могу взять себе я. Её работа требует физического присутствия. Моя – нет, я управляюсь со своими делами и отсюда.
Только мне необходимо физическое присутствие жены.
«Я по тебе так скучаю!» – «Я тоже!»
Впереди ещё три недели.
Хотя сейчас я чувствую себя спокойней. Пару дней назад, очевидно, была брешь в броне. Но сейчас броня снова плотная – я же толстокожий.
Просмотрел новости. Саммит Двадцатки в Гамбурге. 100 000 антиглобалистов. Брандспойты, потасовки. Путин встретился с Трампом. Вместо протокольных тридцати минут два часа проговорили.
Мы устроили гриль на даче, загорали, купались, Люся очень повеселела.
Жена Семёна Нина ездила прошлым летом в Екатеринбург на Крёстный ход. Мне хотелось узнать об этом побольше, но я не знал, можно ли её порасспросить?
– Ну конечно! – и она рассказала, что паломники собираются шестнадцатого июля у Храма на Крови, стоят всенощную. Семнадцатого идут на Ганину яму – сорок пять километров идут. Все идут легко, даже старики. Хорошее чувство – чувство просветления.
