– Он требует встречи с мопсом.
– С вашей собакой?
– С моей! Мопса мы покупали вместе и, к сожалению, оба в бумаги мопса вписаны, но платила за него я!
– Квитанция сохранилась?
– Нет… Думаешь, мне придётся согласиться?
– С чем?
– С его условиями! Он требует регулярных встреч с собакой! Если я не соглашусь, он обратится в суд!
– Не может быть… соглашайся…
– Не могу!
– Придёт, погуляет…
– Он требует, чтобы пёс жил у него неделю! Неделю у меня, неделю у него.
– Что?! – я даже подскочила. – Это же вам не ребёнок!
– А ребёнок причём?
– Пёс, в отличие от ребёнка, который может жить то там, то здесь, должен жить на одном месте!
– Правильно!!
– Поэтому придётся ему пса навещать.
Так мы решили, и это решение не показалось нам абсурдным.
Нет, подумать только, пса навещать!
Вот с жиру бесятся.
А мы с сеструхой… Поехали мы с ней в Москву к нашей кузине. Едем, болтаем. Она вдруг накинулась на меня:
– Верно мать говорила, что ты как флаг – тебя несут и передают из рук в руки.
Не поняла.
Витиевато она начала выражаться.
– Какой флаг? – спрашиваю. – Кто, куда, кому передаёт?
– Спать давай.
– Слушай, а ты за кого голосова…
– Ни за кого. Я устала, спать хочу. – Одеялом с головой накрылась.
Я в окно гляжу, стук колёс слушаю. Думала, наговоримся с ней в дороге, а она отбрила меня. Невозможная стала.
С тех пор, как решили расширить Москву, а на выборах победила «Единая Россия» и президент с главой правительства обменялись местами, жить в Москве стало невозможно. И раньше было невозможно, а теперь ещё невозможнее.
Кузина и решила свалить из Москвы. Я её к нам в гости сманивала. Позвонила в посольство, так мол и так, когда можно за визой подъехать? А они мне… никогда! Никогда, говорят.
– Что?! Как?!! Почему?
– Потому, – и положили трубку.
Думаю, шутка, наверное.
Собралась, села в метро, кругом толпы народа. Поэтому не «села», конечно, а висела между двух тётенек. Одна другой говорит:
– Кошмар. Столько чёрных да жёлтых, весь Казахстан, вся Киргизия здесь и кто там ещё от нас отделилися. В коммунисты вступлю.
– Тебя не примут туда, расистка. – Это я говорю. Язык мой – враг мой и так далее.
– Я не!.. Но при коммунистах был порядок. Чистота в Москве была, красота, народ в метро пах приятно, а теперь иначе, чем в респираторе, не проедешь.
Я, чтоб отвлечься, всё думала, что в Америку не поеду. Хоть там и запрещено «чёрные» говорить. Надо: «афроамериканцы».
А кузина думала, куда свалить? В Англию? Францию? И насчёт загранпаспорта думала, когда его выдадут? Думала, с Кремлём хоть проститься, давно в нём не была. Мы с ней снова в электричку, уже другую, впихнулись, снова висели в толпе, но в разговоры больше не встревали. Она слёзы глотала: Москва златоглавая! Звон колоколов! Гимназистки румяные! Такая ностальгия напала.
Льёт слёзы и льёт.
– И маму жалко. И папу. Вечерком к ним загляну. Каждый вечер – до того как свалю – буду к ним заезжать.
Толпа нас на перрон вынесла. Не одни мы, видать, с Кремлём прощаться приехали.
Там полиция, демонстрантов, говорят, от хулиганья охраняют. Демонстранты скандируют:
– Папа не голосовал за! Мама не голосовала за! И я не за, а Единая Россия победила!
К Кремлю не пробиться. Говорю одному:
– Пропустите! Нам проститься!
– Не пропущу, – он говорит, – вставай в ряды.
А мне что, мне плевать, кто вами править будет. Встали в ряды. Ждали, ждали, к мавзолею пришли. Да мы не с ним проститься хотели! Он тоже сколько всего обещал, а оказался такой же, как все другие, нисколько не лучше, то есть всё, решено, к Кремлю пробиваемся, окропляем слезами прощания наши святыни и сваливаем.
Тут выясняется, что мы никуда не свалим. Вообще никуда. Даже домой! Знаете, почему? Потому что центр Москвы… оцепили. Стену вокруг центра воздвигли.
Стену, какая в Берлине была!
Вот те на.
– Вера! – вскричал Ральф. – Почему слёзы льёшь?
– Это ты?
– Я.
– А который час?
– Два.
– Дня?
– Ночи.
– Отыгрался?
– И отыгрался, и отпелся. Русской публики в ресторане всё меньше.
– С таким курсом рубля… кто же на Запад поедет. Хлебушка маслом намазать?
– Нет, спасибо, я сам.
– У меня борщ есть, котлетки, Андрюшка любил.
– Из-за него плачешь?
– Нет, что ты. Мне Стена примерещилась. Будто Стену снова воздвигли.
– При таком количестве беженцев…
– Нет, вокруг Кремля.
– Холодной войны не будет. Запад одумается. Иди сюда.
Я прильнула к нему.
Он расчехлил гитару.
– Спою тебе грустный романс.
– Ой, давай. – И я от души наплакалась.
Ральф всегда мне грустные романсы поёт, когда реветь хочется.
Вера позвонила:
– Настюш, это я. Слушай, Андрюха в Питер собрался, с Лаурой, на неделю. Я ему говорю: отель закажите. Сеструха страдать будет, что у неё так бедно, убого.
– Что?!
– Он меня тоже на смех поднял. Короче, жить будут у сеструхи. Но это не всё. Он посадит Лауру на самолёт, а сам останется ещё на три недели, всю родню хочет объездить.
– Замечательно.
– Зачем это ему? Один дядя алкаш, другой алкоголик, это те, которые в Казани. С ним поеду!
– Ха-ха-ха!
– Ну да, ты права, он большой мальчик.
Я смеялась, не могла успокоиться. Вера – это Вера! Другой такой нет.
