С Людмилой и детьми мы снова ходили в Ботанический сад, как тогда, когда подснежники появились и крокусы – целые ковры были «разостланы» по лужайкам. Забирались в «горы» – кавказские, альпийские. Гуляли по Японии, Китаю, Калифорнии, неожиданно в густой, «дремучий лес» забрели, где Митя стал медведем, а Маша, понятно, «непослушной проказницей».
Вдруг стало холодно, мы замёрзли, поехали к нам и вчетвером готовили ужин – Маша выдала всем фартуки, они с Митей резали морковку, накрывали на стол, смотрели, как варится картошка, свечки зажгли, позвали Кришана. Наперебой рассказывали, как играли в дремучем лесу, они были…
– Мы были аисты, на нас напали пеликаны, мы их победили, sie sitzen und sind praktisch tot[62].
Я со смеху померла, представив себе эту картинку… хоть и жаль мне было, конечно, «практически мёртвую» птицу… практически… ха-ха-ха!
В воскресенье светило солнышко, но теплее не стало, и мы поехали в Eisenhüttenstadt, Кришану уже давно его хотелось увидеть, я тоже там ещё не была, и мы вместе подивились этому городу – образцовому во времена ГДР, после Объединения запущенному, серому, а сейчас отреставрированному – очень красивый, необычный, добротный город. Вообще места там поразительно красивые. Холмистые, среди лесов деревни, очень красивые, богатые. Там организован Природный парк, мы видели Камень, который принесло из Прибалтики во времена оно (Ледниковый период).
С нами ездила зайка, которую Маша в пасхальной витрине увидела. Как увидела, так и обмерла. Но не просила купить. Мы на эту пасху сами подарки делали. Разрисовывали скорлупки (после каждого омлета у нас оставалось по скорлупке), и как Маша своими пальчиками осторожно работала! Разрисовывала фломастерами, приклеивала ниточки.
Купили мы зайку, Маша назвала её Морковочкой. Водит за лапку, она «растёт» и снова становится маленькой (в ножках какое-то приспособление) – как мало нужно ребёнку для счастья!
– Ты, – говорю, – моё счастье!
– Щастье – это когда я смотрю на тебя, и мне хорошо?
– Да!
– А ты – моё счастье!
– А деда – наше!
– Da bin ich aber froh![63]
Вечером Митя возил Машу на тележке. Потом на эту тележку они поставили бельевую корзину, в неё положили пледы, полотенца, подушки и поехали на море. Ловили рыбу, каждый своей удочкой. Жарили её на костре. Мололи кофе… Кришан дал им старинную кофемолку, они мололи, кипятили воду в чайнике. Разложили полотенца и загорали.
А мы с Людмилой на балконе под дождиком мокли и о любви говорили.
– Ушедшей! – сказала она.
После обеда и обязательного дневного сна мы отправились на «наши надувные аттракционы». Я нашёл подходящий шезлонг, снял рубашку, улёгся и загорал, пока Настя с Машей неутомимо прыгали, скатывались, снова забирались наверх. С нетерпением ждали кукольный театр. Посмотрели. Всё облазили. С высоченной горки Маша спускалась много-много раз, заползала на неё не по лесенке, а по самой горке – как муравей приклеивалась. Скатывалась – волосёнки торчком. Уморительно.
Мы вернулись домой, я сел почитать, а они играли.
Настя взмолилась:
– Всё, Маш, не могу больше.
– Ну, Нануся, ну, пожалуйста!
– У меня перерыв!
– А у меня только две руки.
– Позови деду, и у вас будут четыре.
Я поднялся, подошёл к столу, на котором стоял дом. Маша объяснила мне мою задачу – у неё праздник, «женщины» (деревянные ведьмы) и «мужчины» (кукла Антошка и кот) танцуют, то есть, двоих водит она, а двоих мне водить.
Я тоже любил играть в дом. Мама сделала мне тряпичную куклу, я её очень, очень любил.
– Ты?! – Маша мне не поверила. – Деда, ты играл в куклы?
– Да, играл.
– Но мальчики играют машинками, самолётами… А, знаю, знаю, ты, как всегда, шутишь!
– Нет, не шучу.
Маша поразмышляла, недоверчиво разглядывая меня, поняла, что и в общих правилах бывают исключения, и попросила:
– Деда, расскажи, как ты был маленьким.
Ах, малышка. Моя мама сшила из лоскутков куклу, и я её к себе прижимал, когда было страшно, когда горели и обрушивались дома, я баюкал свою куклу и не мог вспомнить, как её назвал.
Но об этом, малышка, я тебе когда-нибудь потом расскажу.
Весна была поздняя, и всё цвело одновременно – нарциссы, тюльпаны, незабудки, ландыши уже кое-где появились, сакура цвела, вишни, яблони, изумительный запах сирени витал по всем улицам, каштаны «свечки» выбросили, магнолия распускалась, юная листва лезла и свежая трава с одуванчиками. Весь Берлин цвёл. А Кришан рассказывал про конец войны.
Мы шли с ним, выбирая солнечные стороны улиц – был ветряный холодный день, но на солнышке можно было даже согреться. Берлинцы сидели в кафе по всему Штеглицу и Шёнебергу, где Кришан родился, жил и работал всю жизнь.
– В этой церкви была моя конформация. Мне четырнадцать было. А здесь стоял наш дом.
Их дом разбомбили, чудом уцелел только фонтан с детскими фигурками в центре площади Барбароссы.
– Кришан, а в школе… Вам, детям, жутко было узнать, что немцы войну начали?
