На меня обрушились клинки, стрелы и магические удары… И было это, честно говоря, жалко, даже общие усилия пары сотен воителей и воительниц доставляли заметно меньше проблем чем артефакты вековой давности, которые Александра перенастроила под себя. Под моей ненавящий опекой обитатели деревни слишком расслабились и мало кто из них достиг тех уровней, что действительно могли бы считаться не в нашем захолустье, а в крупнейших городах Бесконечной Вечной Империи. Я мог бы снести всю эту ораву одним заклинанием… Легко, хотя подобные удары и совсем не моя специальность… Но вместо этого просто сместил себя, заставив реальность поверить в то, что нахожусь там же, где был пару месяцев назад. Или все-таки лет? Не помню уже точно, сколько времени прошло с тех пор, как за ворота выбирался, но это точно было в текущем десятилетии…
Ноги тихонько несли меня вперед, словно самостоятельно огибая многочисленные ловушки, перегораживающие узкую горную тропу, ведущую к деревне. На душе было горько, обидно и пусто. Хотелось то ли вернуться и всех, кто пытался прикончить меня в покинутом селении, поубивать к чертям собачьим, то ли банально расплакаться как маленький ребенок. И хуже всего мне было от осознания того, что не понадобилось никакого прямого влияния чужаков из Бесконечной Вечной Империи, дабы те о ком я заботился и кого с детства знал, попытались меня прикончить. Ни ментального влияния, выворачивающего мозги наизнанку, ни сложных интриг одного из моих врагов, кто еще каким-то чудом продолжал существовать, ни даже банальной тупости от какого-нибудь жадного варварского царька, нашедшего среди опекаемого мной контингента такого же жадного и злого предателя или нескольких… Это была не акция амбициозного одиночки, пусть даже возглавляющего подчиненный ему коллектив, а попытка общества избавиться от чужеродного и вредного, по мнению этого самого общества, элемента. Просто людям, выросшим в окружении варварства, жестокости и тотального хищничества, навязываемого системой уровней Бесконечной Вечной Империи, пережиток прошлого в моем лице, который мешает грабить, насиловать и помыкать рабами, был слишком неудобен. И ничего большего не потребовалось. Потомки моих соотечественников и друзей, за которых я был готов отдать жизнь и много раз пытался это сделать, больше не являлись моим народом. Я стал для них чужим… Скорее всего, давно уже стал. Просто до последнего отказывался это видеть…
