Понимание, как в действительности все произошло, не заменит живого голоса тому, кому его так не хватает, и не заменит упущенного времени – большого или малого, но в каждом случае времени, еще и еще раз времени – тому, кто хотел его иметь и был вправе его иметь. Восстановить можно только справедливость, если получится. Но с этой обретенной справедливостью люди, в конце концов, мало что могут сделать. Куда девать эту справедливость? Убитого она не вернет. И родственники остаются один на один со своей болью или с гневом, когда видят выходящего из тюрьмы преступника, которому скостили срок «за хорошее поведение», поведение, ставшее причиной всего.
А его собственные прегрешения? Бывало, Безана их преувеличивал: трудно признать, что их так мало. Ну разве былая страсть к одной стажерке, хоть она и порядочная стерва. Да, Безана тогда ошибся, правда, цена за ошибку оказалась слишком высока. Он потерял жену, сына и свой кабинет с голубыми стенами. Ему отказали в праве на трехступенчатую судебную систему при разводе. Ему слишком быстро вынесли приговор. Он не требовал от шаткой системы, регулирующей более глубокие человеческие отношения, презумпции невиновности, которой к тому же не существует. Безана просто хотел, чтобы его выслушали. А теперь он не знает, с кем поговорить.
«Завтра оставлю у портье чеки на оплату баскетбола и бассейна», – написал он в ответ.
Учитывая, что несколько дней подряд ничего не происходило, а люди жаждали узнать что-нибудь новое о вампире, начальник предложил взять интервью у одного известного криминолога, чтобы заполнить пару страниц. Безана и Пьятти назначили встречу профессору Паллотта. Илария видела его только по телевизору, и ей было очень любопытно с ним познакомиться.
– Фанфарон, – проворчал Безана, прежде чем позвонить в дверной звонок. – Должен предупредить: он далеко не чудо симпатии.
Паллотта сидел за старинным письменным столом красного дерева, наполовину скрытый горой книг и всяческих предметов, более или менее уместных на письменном столе, среди которых имелся и аэрозоль. У него были седые волосы и тяжелый двойной подбородок, который не могли скрыть ни усы, ни борода. Паллотта носил дымчатые очки, но рядом в коробке лежали с дюжину абсолютно разных очков: в черепаховой оправе, бифокальные, мультифокальные, для чтения, от солнца. И время от времени, пока он говорил, рука его нашаривала в коробке новые очки, словно огромных линз было недостаточно, чтобы испепелить сидящего напротив собеседника.
Шкафы ломились от всевозможных артефактов и походили на музей криминальной антропологии. Трости, ножи, ложки, зеркала, табакерки, веера, кувшины. А рядом – цепи, веревки, петли, щипцы и другие орудия пыток. Стояла даже маленькая копия электрического стула и макет тюрьмы Синг-Синг [53]. И, конечно, огромное множество книг: криминология, уголовное право, психиатрия, судебная медицина, криминалистика.
Постоянный гость ток-шоу и телепередач о преступлениях и пропавших людях, Паллотта стал тем опытным экспертом, который много раз оказывал ценную помощь судопроизводству.
– Мы, психиатры и криминологи, стали важнее магистратов, запишите это, пожалуйста. Достаточно одной грамотной экспертизы, чтобы спасти кого-то от пожизненного заключения. Наш друг Ломброзо это понял. И процесс Верцени можно назвать первым современным процессом, по крайней мере в этом смысле. Кто был прав: судьи или психиатры? Где проходит граница между злодейством и болезнью? До какого предела мы способны контролировать свои действия? В какой мере мы свободны в выборе между добром и злом?
– Свобода выбора – проблема старая, – сказал Безана.
– Старая, могу подтвердить. Потому и пришли нейробиологи со своим секретным оружием, помогающим разрешить эту проблему: визуализация головного мозга. Достаточно сделать цветную фотографию мозга. Сегодня можно проникнуть в мозг убийцы и сфотографировать, как он мыслит, какие механизмы привели его к преступлению. И объективно решить: ответствен ли он за свои действия, а следовательно – вменяем или нет.
– Да, но давайте поговорим о том случае из XIX века, – заметил Безана.
– Представьте себе, американский студент по имени Антонио Дамасио [54], чтобы прийти к своим заключениям, поднял одно из дел XIX века. Дело железнодорожного рабочего Финеаса Гейджа. Однажды с ним на работе произошел несчастный случай: в нескольких метрах от него произошел взрыв и железная труба пробила ему голову. Трубу успешно извлекли, и он вроде бы выздоровел. Вот только стал вести себя после этого как-то странно: превратился в нелюдимого и неразговорчивого человека, подверженного постоянным скачкам настроения, и начал ругаться, чего раньше за ним не замечалось. Друзья и родные его просто не узнавали. Что же случилось? По мнению Дамасио, железо повредило префронтальную кору мозга, ответственную за контроль над инстинктами. И после такой травмы человек, ранее абсолютно нормальный, может стать преступником.
Паллотта достал какой-то журнал.
