– Вам мой цвет волос жить не дает? Что-то раньше не особо вы на него внимание обращали. А тут одному, блять, блондинка. Другому – блондинистый, мать его, друг. Вы случаем с Герой вместе не сговорились довести меня до белого каления?
– А ты бы вел себя не под стать своей шевелюре. А то в последние дни, да что там дни, месяца. Чуешь? Месяца. Ты ведешь себя как тупая блондинистая пизда. И я не о работе.
– Да ты что?
– Ага. Ты деградируешь, Тихон. И твоя деградация набирает нешуточные обороты с нехуевой скоростью, скажу я тебе.
– А ты, добрый самаритянин, что, решил указать мне на мои непростительные ошибки и поучить жизни?
– Нападаешь? Ты бы лучше суть уловил.
– Умничаешь? Ты бы лучше на хуй со своими советами пошел.
Ухмылка с моего лица стерлась лишь по характерному звуку захлопнувшейся двери. Искусственная, как и выдержка в этом противном коллекционном виски. Но я его упорно в себя вливаю, закуривая какими-то дешевыми сигаретами и уверен, разит от меня если не как от бомжа, то я недалеко ушел. Этакая пепельница с расчудесным алкогольным амбре.
А друга я, кстати, обидел. Намеренно. Осознанно. И это оказалось даже чуточку приятно, что не одному мне хуевато сейчас. Хотя… Леша на удивление отходчив в нашей с ним странной дружбе, и скорее даже не обратит внимание на мой взбрык, а если и обратит, то… то ничего, блять. Значит, с еще одним дорогим мне человеком я в контрах. Ненужных. И глупых. А бороться с собой нет сил. И желания. И да, я в курсе, что веду себя как последнее уебище беспричинно озлобленное.
…
Просыпаться одному стало привычным делом. А вот бегать по утрам, да еще и на пустой желудок, после душа… который отнюдь не из-за бурного ночного секса принял – оказалось сложновато. Но мысли очищало на ура. Хотя кому я вру, какие мысли к чертям собачьи? В голове пусто, как в церкви в будний день с утра пораньше.
Облизывать пересохшие губы и бежать по тротуару очередной малоизвестной мне улицы. В районе где-нибудь на отшибе. Куда не совался до этого ни разу, ну или пару раз от силы. Просто захотелось побыть не там, где все привычно и узнаваемо. Туда, где разруха похуже, чем в душе. А дома вокруг убогие коробки с измазанными стеклами после дождя. Все в потеках подсохших. Серые, противные, молчаливо-одинокие. И во дворе ни души, кроме облезлой лишайной шавки возле детских обшарпанных качелей, скрипящих при движении так, что, блять, скулы сводит. И в песочнице не светло-кирпичного цвета песок с глиной, а маленькое, совершенно точно не источающее приятного запаха земли мини-болото с всплывшими фекалиями бездомных котов. Деревья – немые великаны по обе стороны арки, что приютилась в дому. Все так… уродливо. Ничто не вызывает положительных эмоций, один лишь шлак вокруг. Тошнотворное. Пессимистичное. Отвратное зрелище, и чем дальше бежишь, тем хуже все оказывается. Вот они, районы-старожилы города, посмотришь и блевать охота. Как люди вообще живут с такой «панорамой» за окном? Я бы, наверное, видя подобное каждый божий день, уже пустил бы себе пулю в лоб или вены перерезал, как сопливая малолетка, впав в депрессию от подобной обстановки.
А увиденная уже не впервой шавка кажется мне едва ли не моим отражением. Причем такая особа братьев наших меньших есть практически в каждом дворике. И это словно тычок под ребра. Словно из породистой собаки я превратился в отброс, вот в такого убогого, которому даже уже обглоданную и подсохшую старую кость из жалости никто не кинет, разве что из мусорного бака стащить, иначе не выжить. Ненужная шавка… Никому. Ее пнуть можно, гаркнуть или кинуть в нее чем-нибудь, она даже жалости не вызовет. А чем лучше человек, измученный сукой-любовью? А?
При виде подобного меня выключает.
Блокирует.
Вырубает эмоционально.
Нет переживаний, что странно.
Нет сожалений, что неожиданно.
Нет вообще ничего в моей голове, кроме того, что вижу и пытаюсь сравнивать и анализировать.
Нет мучительно любимого имени перед глазами.
Не пестрит страх его потери в сердце.
Не искрит тоска на периферии сознания. Все немое, безликое и молчаливое. Ненужное будто.
А ведь это самообман, и если копнуть и открыть тот закопанный мною люк в душе, вскрыть, сдернуть пластырь с пореза, то все вырвется наружу, грозясь разорвать меня на части. И этого я боюсь. Безумно.
Первое время было просто не обращать внимания на язвительно-болезненную войну взгляда с ним. Когда огонь в чайной глубине напротив был ненавистен. И изгиб шеи вызывал отнюдь не эротические мысли, а мысли об убийстве. Хотелось сжать пальцы на его шее и давить, вдавливать их, проникнуть под кожу, вырвать к чертям кусок. Окрасить ладони алой кровью за то, что причиняет мне такую боль одним лишь присутствием. Что не дает, не позволяет стать равнодушным. Что словно намеренно красуется и чуть ли не как ядовитая змея прыскает ядом в каждом, даже самом незначительном и ничего не значащем слове. Я их не слышал в основном, куда важнее был тон, движение губ, горящий взгляд, болезненный толчок плечом.
