Высокий и певучий голос батюшки летел по храму, оседая по углам и отдаваясь эхом в правом приделе, где перед большой иконой Преподобного Андрея, епископа Критского, стоял отставной генерал Верховский. Он был в партикулярном. Голова его была низко опущена, губы неслышно шептали. Со стороны могло показаться, что он сосредоточенно молится.
— Здесь меньше, чем мы договаривались, Сергей Николаевич, — наконец тихо, но твердо произнес он.
В руках у генерала был конверт, который он прижимал к животу, чтобы не вводить в соблазн прихожан, внимающих горячей проповеди о вреде сребролюбия. Внутри конверта можно было заметить пачку банкнот, подсчет которых только что был завершен.
— Виноват, Орест Павлович, — прошептал стоявший рядом господин с черными бретцельскими усами и поклонился преподобному Андрею. — Небольшая задержка. Такое количество предателей и шпионов в высоких кабинетах… Истинным патриотам сейчас не так легко собрать деньги на спасение Отечества.
Генерал Верховский перекрестился и тоже сотворил поклон. Собеседники старательно делали вид, будто случайно оказались рядом перед чтимой иконой мастерского письма из пешехоновской мастерской[63] и друг с другом не знакомы.
— Сребролюбие связано с другими страстями, — долетел с амвона голос проповедника. — Любишь сладко услаждать свое чрево — нужны деньги на кушанья; завидуешь чужому благополучию — нужны деньги, чтобы сравняться с таковыми в нарядах и благоустроенности житейской; хочешь иметь славу мирскую — ищешь поста с почетом. Посему, если усечешь корень сребролюбия в своей душе, то усечешь побеги и других страстей…
Какая-то невзрачная старушонка подошла облобызать икону преподобного. Тайным собеседникам пришлось пережидать.
— Дело сделано, Сергей Николаевич, извольте произвести расчет, — с едва уловимым раздражением произнес Орест Петрович, когда старушка перешла к другому святому образу.
— В ближайшие дни, — заверил собеседник.
Хотя тон его был вполне заискивающим, в нем отчего-то ощущалось превосходство, какая-то насмешка, словно усатый господин играл с генералом в игру, а слова про «предателей и шпионов» его едва ли не забавляли. Кажется, Верховский это чувствовал и оттого еще более раздражался. Он бросил на собеседника взгляд, полный неприязни и высокомерия.
— Когда? — спросил Орест Павлович.
— На следующей лекции. У вас ведь осталась еще одна?
— Да, последняя, — подтвердил генерал. — Завтра в полдень в Публичном театре. И имейте в виду, больше я в ваших делах мешаться не намерен.
— Понимаю, ваше высокопревосходительство. Больше не потревожим. Но у нас к вам просьба.
— Будем же держаться золотой середины, братие, — перешел к финальным словам проповеди иерей на амвоне, — между скупостью и расточительством, между верой в Промысл Божий и трудом каждого в той мере, какая ему потребна. Помните, что за любыми делами, даже и благословленными, страшно потерять свою душу, чтобы она омертвела и перестала слышать Бога.
Батюшка благословил слушателей, и те потянулись прикладываться к посеребренному кресту в его руках.
— Что еще? — скривил лицо Верховский.
— Завтра на лекции расскажите, пожалуйста, о преимуществах винтовок, производимых на американских заводах.
Генерал хотел было что-то возразить, но собеседник опередил:
— Сразу по окончании лекции вы получите всю сумму.
— Ну нет уж! — вспыхнул Орест Павлович, вынудив собеседника нервно оглядеться; к счастью, прихожане были увлечены подготовкой к водосвятному молебну и никак не интересовались двумя молитвенниками у иконы Критского святителя в дальнем углу храма. — Деньги должны быть мне выплачены до начала лекции. Иначе я не произнесу ни слова.
С этими словами Орест Павлович покинул храм.
Серафима Лундышева сидела на том же стуле, на котором Жарков оставил ее после поисков портфеля два дня назад. Все так же смотрела в окно. Казалось, она и не вставала. Правда, костюм сменился на траурный, а на зеркале появился черный чехол.
Жарков сидел тут же, у стола. Вид у него был смиренный и слегка виноватый.
— Я не изменяла мужу, — спокойно продолжала вдова начатый некоторое время назад разговор. — С Чептокральским я познакомилась на выставке художественных афиш. Его представила мне Анна Петровна Бок из Общества поощрения женского художественно-ремесленного труда… Я работала у них в библиотеке… Мне кажется, Анна Петровна состояла с господином репортером в отношениях и наше знакомство спланировала по его просьбе. Он буквально обрушился на меня… Предлагал познакомить с Судейкиным, с которым якобы имел дружбу…
Петр Павлович вспомнил об этой выставке — это было довольно шумное событие международного масштаба. Впечатлениями о ней делился Ардов, побывавший там вместе с княгиней Баратовой, большой любительницей нового искусства. В экспозицию собрали порядка семи сотен экспонатов, включая работы мэтров — Шере, Мухи, Тулуз-Лотрека… Русский отдел был невелик, но привлек внимание ценителей нового плакатного искусства к имени совсем молодого художника Судейкина.
— Познакомил? — справился Жарков.
