— Зачем? — Лундышева как-то растерянно улыбнулась. — Я этого мира сторонюсь… Да и Александр Петрович не одобрил бы…
Ее подбородок задрожал.
— Чептокральский начал преследовать меня… — продолжила она, справившись со спазмом в горле. — Приходил в библиотеку, присылал букеты — словом, «вел правильную осаду», как пишут в журналах для джентльменов. В конце концов, я оставила эту работу.
— Отчего же вы не сказали мужу? — простодушно удивился Жарков.
Серафима Сергеевна посмотрела на него, размышляя, как правильнее объяснить обстоятельства, в которых оказалась.
— Я боялась… — наконец подобрала она слово. — Александр Петрович легко вспыхивал и в такие моменты бывал несдержан.
— Простите мою бестактность, — как можно деликатнее начал криминалист, — но зачем же вы послали ему записку?
Лундышева долго смотрела в окно.
— Записка была моя, это правда, — наконец признала она. — Но писала я ее не Чептокральскому…
Петр Павлович не стал наседать с вопросами, рассчитывая, что собеседница не остановится на этой загадочной фразе.
— Эту записку я написала мужу, — выдержав паузу и, казалось, продолжая сдерживать внутри себя рвущуюся наружу бурю страдания, подчеркнуто спокойно и размеренно произнесла Серафима Сергеевна. — Примерно неделю назад. Я узнала, что беременна, и, вернувшись от врача домой, тут же отправила Александру Петровичу записку. Правда, он ее не получил, был на испытаниях.
— Куда же она пропала?
— Не знаю… — пожала плечами женщина. — Вечером в тот же день мы решили переехать в Сестрорецк, чтобы для малыша был свежий воздух, и он тут же занялся подбором жилища. У Александра Петровича были накопления, мы давно мечтали о собственном домике где-нибудь в тихом месте.
— Почему же вы сразу не сказали? — пробурчал Жарков, явно испытывая неловкость перед беременной женщиной, два дня назад ставшей вдовой.
— Что я могла сказать? — горько улыбнулась Лундышева. — На полу — труп мужчины с моим приглашением. На столе — вино и цветы… Он буквально вломился в квартиру. И я бы выставила его. Но Сережа пришел раньше. И он подумал, что я…
Серафима Сергеевна не выдержала: из глаз полились слезы.
— Вы женаты? — спросила она Жаркова. — Если придет желание свести счеты с жизнью, не делайте этого на глазах у жены…
Выйдя из парадного, Петр Павлович увидел старшего дворника Мошкова, который распекал подметальщика за несвоевременную уборку навоза перед подъездом.
— Скажи-ка, любезный, — обратился к нему Жарков, — не ты ли в прошлый четверг относил записку от Серафимы Сергеевны в правление Обуховского сталелитейного завода?
— Супругу-то? — сразу припомнил дворник. — Дык не было его, сказали, отбыл на полигоны. Я Серафиме Сергеевне о том все как положено доложил.
— А записку вернул?
— Дык вернул, а как же… — ответил Мошков дрогнувшим голосом. — Мне, как говорится, чужое добро без надобности.
Глазки дворника нервно забегали, он стал шумно выпускать через губы воздух, затеяв исполнение какого-то марша.
Неожиданно Жарков с силой ударил его в грудь предплечьем правой руки, прижав к стене. Локтевая кость уперлась в подбородок, придавив горло. Перепуганный старший дворник засипел и принялся глотать ртом воздух. Глаза его сделались похожи на глаза выхваченного из воды карпа.
— Что вы, что вы, ваше благородие… — невнятно забормотал он, стараясь отодрать железную руку от своего горла.
— Куда записку дел, шельма? — не размыкая челюстей, спросил Петр Павлович.
— Вспомнил, вспомнил! — прохрипел Мошков. — Заходил один… Да пустите же, ваше благородие…
Жарков отнял руку. Мужичонка обхватил горло и закашлял.
— Ну? — поторопил криминалист.
— Один был, интересовался Лундышевым… Дык я и сказал про записку.
— Сколько взял за нее?
— Как можно, ваше благородие… — начал было изображать праведность Мошков, но после тычка кротко признался: — Целковый…
Потупив взор, он всем своим видом демонстрировал глубокое раскаяние.
— Каков из себя был?
Мошков устремил на криминалиста взгляд, полный страха.
— Глаза наподобие холодца, — тихо сказал он, — совсем без цвета… мутные.
Обстановка в участке напоминала минуты отдыха после вражеской атаки. Раскуроченные стены походили на результат пушечного обстрела. Всюду лежала пыль, куски отбитой штукатурки. Артельщики таскали со двора подвезенные на подводе ящики с какими-то материалами и складывали их за диваном.
Волна расправ над инородцами, кажется, схлынула. Пострадавших заметно поубавилось, но все же лавки оставались полны.
— Господа инородцы, можно не галдеть? — распорядился Облаухов, продолжая заносить в книгу диковинные имена. — Я вашего языка все равно не понимаю.
Требующие защиты обыватели на мгновение замолкли, но тут же продолжили гудеть, подобно пчелам в улье.
Вернувшись из редакции, Илья Алексеевич задержался в приемном зале, глядя на посетителей.
— Константин Эдуардович, у вас тут турки есть? — справился он.
