– Ладно, не случайно, – признался Крячко. – Просто мне вдруг стало одиноко. И до жути захотелось узнать, как продвигается дело профессора Синдеева. В конце концов, я имею полное право знать подробности. Я ведь по его вине здесь валяюсь. Короче, мне захотелось узнать подробности, а ты не шел. Вот я и позвонил кое-кому из тех, кто мог удовлетворить мое любопытство. Видимо, слова о тоске и одиночестве больного они восприняли слишком близко к сердцу и решили навестить меня, несчастного. Но то, что приперлись все одновременно, в этом моей вины нет. Честно!
К концу монолога в палате стоял такой хохот, что Крячко пришлось кричать, чтобы перекрыть этот шум.
– Странно, что ты генерала сюда не притащил, – смеясь, проговорил Лев, – а то бы полный комплект собрал.
– Мы тут обсуждали, что станет с проектом Синдеева, – перевел разговор на интересующую его тему доктор Гайдин. – Между прочим, в его записях есть рациональное зерно. Я почитал на досуге и должен отметить если бы не обстоятельства, я бы первым признал профессора Синдеева гением.
– Это как понимать? – удивился Гуров.
– Его работа, – пояснил Гайдин. – Все выкладки говорят о том, что метод должен сработать. И результаты обследования той девушки, что ваш человек к нам доставил, это подтверждают. Думаю, еще немного, и он воплотил бы свою идею в жизнь. Жаль, что ему не хватило терпения подождать официального разрешения.
– Хочешь сказать, его работа может произвести революцию в области кардиологии? – задал вопрос Юрков.
– Наверняка, – подтвердил Гайдин.
– Вообще-то этот вопрос решается, – признался Лев. – Делом профессора Синдеева заинтересовалась комиссия, выдающая разрешение на клиническую апробацию экспериментальных медикаментов. Конечно, сейчас еще рано говорить о том, будут ли проводиться испытания на добровольцах, но то, что работу Синдеева изучат всесторонне и в кратчайшие сроки, это точно. На этом же настаивает и адвокат Синдеева. Наверное, хочет сыграть на значимости проекта для человечества перед судом присяжных. Больше-то ему зацепиться не за что.
– Думаешь, его признают вменяемым? – Вопрос задал Крячко, но ответ интересовал каждого, кто находился в палате.
– Скорее всего, нет. И дело даже не в том, что при аресте он закатывал глаза, показывая белки. И не в том, что бормотал бессвязную чушь себе под нос. Его поведение до ареста говорит куда больше, – начал объяснять Гуров. – Смерть первой девушки еще можно было классифицировать как непредумышленное убийство. Вторая смерть не подходит даже под эту статью, не говоря уже об остальных. А ситуация с Зоей? Кто в здравом уме поступил бы так, как поступил Синдеев? У него полиция на хвосте, он знает, что по четырем эпизодам возбуждено уголовное дело и он, профессор Синдеев, первый подозреваемый. Почему же не остановился? Почему не прекратил испытывать свой метод на людях? Ответ один: на почве эксперимента у него поехала крыша, и он уже не отличал, где добро, а где зло.
– Это твое мнение или мнение судебного психиатра? – снова спросил Крячко.
– Боюсь, моего мнения никто не спрашивал. Официально он еще не дал заключения, но я успел побеседовать с ним, и в устной форме он сказал именно то, что вы сейчас услышали, – ответил Гуров. – Мне не меньше вашего хочется увидеть профессора на скамье подсудимых, но вряд ли это случится. Скорее всего, его признают невменяемым и отправят на принудительное лечение. А его разработки в области реабилитации сердечных нарушений станут собственностью государства.
– И это не так уж плохо, – подытожил Натан Гайдин. – Думаю, в этом случае смерть девушек обретет хоть какой-то смысл. Их родственникам вряд ли станет легче от этой мысли, но такова жизнь – кому-то дает, а у кого-то отбирает. Расходитесь по домам, господа полицейские. Обсуждать больше нечего, а больному нужно отдыхать.
Гайдин первым вышел из палаты. За ним потянулись остальные. Вскоре в палате остались только Гуров и Крячко. Некоторое время они молчали, наслаждаясь наступившей тишиной.
– Так, значит, невменяемость? Вот как они решили защитить проект, – задумчиво протянул Стас. – Все логично. Кто же станет вкладывать средства в проект убийцы? Вот продолжить дело «чокнутого профессора», пострадавшего за науку, – это совсем другое.
– Оставь, – проговорил Гуров. – Ничего уже не изменить, и ты это знаешь.
– Ты хоть немного веришь в то, что Синдеев совершил преступления, будучи невменяемым? – снова спросил Крячко.
– Не знаю. Хочу верить, иначе становится слишком жутко. Он ведь врач, если все врачи станут использовать пациентов в качестве подопытных кроликов, до чего мы дойдем? Придешь в поликлинику содранную коленку зеленкой обработать, а тебе вакцину со штаммом очередного гриппа-мутанта вколют и даже разрешения не спросят. Жуть! – поежился Лев.
