воскликнул Фомушка – и подождал, чтобы дать время Снандулии пустить трель.
Снандулия пустила ее.
повторила Фимушка. А там оба вместе:
И все опять заключилось трелью.
– Браво! браво! – закричали все, за исключением Маркелова, и даже в ладоши забили.
«А что, – подумал Нежданов, как только рукоплесканья унялись, – чувствуют ли они, что разыгрывают роль… как бы шутов? Быть может, нет; а быть может, и чувствуют, да думают: «Что за беда? ведь зла мы никому не делаем. Даже потешаем других!» И как поразмыслишь хорошенько – правы они, сто раз правы!»
Под влиянием этих мыслей он начал вдруг говорить им любезности, в ответ на которые они только слегка приседали, не покидая своих кресел… Но в это мгновенье из соседней комнаты, вероятно спальней или девичьей, где уже давно слышался шепот и шелест, внезапно появилась карлица Пуфка, в сопровождении нянюшки Васильевны. Пуфка принялась пищать и кривляться, а нянюшка то уговаривала ее, то пуще дразнила.
Маркелов, который уже давно подавал знаки нетерпения (Соломин – тот только улыбался шире обыкновенного), – Маркелов вдруг обратился к Фомушке:
– А я от вас не ожидал, – начал он с своей резкой манерой, – что вы, с вашим просвещенным умом, – ведь вы, я слышал, поклонник Вольтера? – можете забавляться тем, что должно составлять предмет жалости, а именно увечьем… – Тут он вспомнил сестру Паклина – и прикусил язык, а Фомушка покраснел: «Да… да ведь не я… она сама…» Зато Пуфка так и накинулась на Маркелова.
– И с чего ты это вздумал, – затрещала она своим картавым голоском, – наших господ обижать? Меня, убогую, призрели, приняли, кормют, поют – так тебе завидно? Знать, у тебя на чужой хлеб глаз коробит? И откуда взялся, черномазый, паскудный, нудный, усы как у таракана… – Тут Пуфка показала своими толстыми короткими пальцами, какие у него усы. Васильевна засмеялась во весь свой беззубый рот – и в соседней комнате послышался отголосок.
– Я, конечно, вам не судья, – обратился Маркелов к Фомушке, – убогих да увечных призревать – дело хорошее. Но позвольте вам заметить: жить в довольстве, как сыр в масле кататься, да не заедать чужого века, да палец о палец не ударить для блага ближнего… это еще не значит быть добрым; я по крайней мере такой доброте, правду говоря, никакой цены не придаю!
Тут Пуфка завизжала оглушительно; она ничего не поняла изо всего, что сказал Маркелов; но «черномазый» бранился… как он смел! Васильевна тоже что-то забормотала, а Фомушка сложил ручки перед грудью – и, повернувшись лицом к своей жене: «Фимушка, голубушка, – сказал он, чуть не всхлипывая, – слышишь, что господин гость говорит? Мы с тобой грешники, злодеи, фарисеи… как сыр в масле катаемся, ой! ой! ой!.. На улицу нас с тобою надо, из дому вон – да по метле в руки дать, чтобы мы жизнь свою зарабатывали, – о, хо-хо!» Услышав такие печальные слова, Пуфка завизжала пуще прежнего, Фимушка съежила глаза, перекосила губы – и уже воздуху в грудь набрала, чтобы хорошенько приударить, заголосить…
Бог знает, чем бы это все кончилось, если б Паклин не вмешался.
– Что это! помилуйте, – начал он, махая руками и громко смеясь, – как не стыдно? Господин Маркелов пошутить хотел; но так как вид у него очень серьезный – оно и вышло немного строго… а вы и поверили? Полноте! Евфимия Павловна, милочка, мы вот сейчас уйти должны – так знаете что? на прощанье погадайте-ка нам всем… вы на это мастерица. Сестра! достань карты!
Фимушка глянула на своего мужа, а уж тот сидел совсем успокоенный; и она успокоилась.
– Карты, карты… – заговорила она, – да разучилась я, отец, забыла – давно в руки их не брала…
А сама уже принимала из рук Снандулии колоду каких-то древних, необыкновенных, ломберных карт.
– Кому погадать-то?
– Да всем, – подхватил Паклин, а сам подумал: «Ну что ж это за подвижная старушка! куда хочешь поверни… Просто прелесть!» – Всем, бабушка, всем, – прибавил он громко. – Скажите нам нашу судьбу, характер наш, будущее… все скажите!
Фимушка стала было раскладывать карты, да вдруг бросила всю колоду.
– И не нужно мне гадать! – воскликнула она, – я и так характер каждого из вас знаю. А каков у кого характер, такова и судьба. Вот этот (она указала на Соломина) – прохладный человек, постоянный; вот этот (она погрозилась Маркелову) – горячий, погубительный человек (Пуфка высунула ему язык); тебе (она глянула на Паклина) и говорить нечего, сам себя ты знаешь: вертопрах! А этот…
Она указала на Нежданова – и запнулась.
– Что ж? – промолвил он, – говорите, сделайте одолжение: какой я человек?
– Какой ты человек… – протянула Фимушка, – жалкий ты – вот что!
Нежданов встрепенулся.
– Жалкий! Почему так?
– А так! Жалок ты мне – вот что!
– Да почему?
– А потому! Глаз у меня такой. Ты думаешь, я дура? Ан я похитрей тебя – даром что ты рыжий. Жалок ты мне… вот тебе и сказ!
Все помолчали… переглянулись – и опять помолчали.
