– Ну, прощайте, други, – брякнул Паклин. – Засиделись мы у вас – и вам, чай, надоели. Этим господам пора идти… да и я отправлюсь. Прощайте, спасибо на ласке.
– Прощайте, прощайте, заходите, не брезгуйте, – заговорили в один голос Фомушка и Фимушка… А Фомушка как затянет вдруг:
– Многая, многая, многая лета, многая…
– Многая, многая, – совершенно неожиданно забасил Каллиопыч, отворяя дверь молодым людям…
И все четверо вдруг очутились на улице, перед пузатеньким домом; а за окнами раздавался пискливый голос Пуфки.
– Дураки… – кричала она, – дураки!..
Паклин громко засмеялся, но никто не отвечал ему. Маркелов даже оглядел поочередно всех, как бы ожидая, что услышит слова негодования…
Один Соломин улыбался по обыкновению.
– Ну что ж! – начал первый Паклин. – Были в восемнадцатом веке – валяй теперь прямо в двадцатый. Голушкин такой передовой человек, что его в девятнадцатом считать неприлично.
– Да он разве тебе известен? – спросил Нежданов.
– Слухом земля полнится; а сказал я: валяй! – потому что намерен отправиться вместе с вами.
– Как же так? Ведь ты с ним незнаком?
– Вона! А с моими переклитками вы разве были знакомы?
– Да ты нас представил!
– А ты меня представь! Тайн у вас от меня быть не может – и Голушкин человек широкий. Он, посмотри, еще обрадуется новому лицу. Да и у нас, здесь, в С…, просто!
– Да, – проворчал Маркелов, – люди у вас здесь бесцеремонные.
Паклин покачал головою.
– Это вы, может быть, на мой счет… Что делать! Я этот упрек заслужил. Но знаете ли что, новый мой знакомец, отложите-ка на время мрачные мысли, которые внушает вам ваш желчный темперамент! А главное…
– Господин мой новый знакомец, – перебил его с запальчивостью Маркелов, – скажу вам в свою очередь… в виде предостережения: я никогда ни малейшего расположения к шуткам не имел, а особливо сегодня! И почему вам известен мой темперамент? (Он ударил на последний слог.) Кажется, мы не так давно в первый раз увидали друг друга.
– Ну постойте, постойте, не сердитесь и не божитесь – я и так вам верю, – промолвил Паклин – и, обратившись к Соломину: – О вы, – воскликнул он, – вы, которого сама прозорливая Фимушка назвала прохладным человеком и в котором точно есть нечто успокоительное, – скажите, имел ли я в мыслях сделать кому-нибудь неприятность или пошутить некстати? Я только напросился идти с вами к Голушкину, а впрочем – я существо безобидное. Я не виноват, что у господина Маркелова желтый цвет лица.
Соломин повел сперва одним плечом, потом другим; у него была такая повадка, когда он не тотчас решался отвечать.
– Без сомнения, – промолвил он наконец, – вы, господин Паклин, обиды никому причинить не можете – и не желаете; и к господину Голушкину почему же вам не пойти? Мы, я полагаю, там с таким же удовольствием проведем время, как и у ваших родственников, – да и с такой же пользой.
Паклин погрозил ему пальцем.
– О! да и вы, я вижу, злой! Однако же ведь вы тоже пойдете к Голушкину?
– Конечно, пойду. Сегодняшний день у меня и без того пропал.
– Ну, так «en avant, marchons! [37]» – к двадцатому веку! к двадцатому веку! Нежданов, передовой человек, веди!
– Хорошо, ступай; да не повторяй своих острот. Как бы кто не подумал, что они у тебя на исходе.
– На вашего брата еще за глаза хватит, – весело возразил Паклин и пустился вперед, как он говорил, не вприпрыжку, а «вприхромку».
– Презанятный господин! – заметил, идя за ним под руку с Неждановым, Соломин. – Коли нас, сохрани бог, сошлют всех в Сибирь, будет кому развлекать нас!
Маркелов шел молча позади всех.
А между тем в доме купца Голушкина были приняты все меры, чтобы задать обед с «форсом» – или с «шиком». Сварена была уха, прежирная – и прескверная; заготовлены были разные «патишо» и «фрыкасеи» (Голушкин, как человек, стоящий на высоте европейского образования, хотя и старовер, придерживался французской кухни и повара взял из клуба, откуда его выгнали за нечистоплотность), а главное: было припасено и заморожено несколько бутылок шампанского.
