Меня охватила дрожь, когда я ворвалась в пустой холл. Светильники в виде белых шаров освещали гостиную, включены были и деревянные торшеры. На экране телевизора мелькали какие-то кадры — женщина из рекламы шампуня намыливала голову, — но звук был приглушен.
С бьющимся сердцем я бесшумно пересекла безлюдную комнату и заглянула на кухню в конце коридора — пустую и темную. Во французских дверях, выходящих в сад, отразилась я сама, вперившаяся в свое собственное отражение.
— Мэгги?
Нет ответа.
Я помолчала, восстанавливая дыхание, прежде чем позвать:
— Винни?
И опять тишина.
Потом я услышала сопение. Писк и плач. Знакомые звуки просыпающейся дочери. Но они звучали совсем рядом, а не в ее спальне. Прямо на лестничной площадке второго этажа.
Из теней наверху неожиданно появилась какая-то фигура.
Я уже знала, что произойдет в следующий момент. Кто бы сомневался. Ведь я переживала это вновь и вновь вот уже двадцать лет…
От перспективы провести вечер в доме Марго неожиданно прекратился постоянный шум у меня в голове — впервые со смерти Джека.
Винни стояла за перилами, так же как когда-то, давным-давно, надо мной стояла Хелен.
— Лайла… — Я неожиданно разучилась говорить.
— Марго, — голос Винни был хриплым и встревоженным. Когда она сделала шаг вперед, я увидела, что одна ее рука поднята, как будто она запрещала мне подойти ближе. Пальцы этой руки, вытянутые в мою сторону, дрожали. А на согнутом локте второй руки я рассмотрела очертания маленького свертка, который — я знала это так же хорошо, как знаю свое собственное лицо, — был мягким, теплым и живым.
Раньше, в школе, когда полиция и учителя задавали нам бесконечные вопросы, мне уже доводилось видеть на лице Винни это выражение решительной непреклонности.
Казалось, лестничная площадка расположена так же высоко, как и тот балкон в далеком прошлом. Даже если б я бросилась вперед, не было никакой гарантии, что я успела бы поймать Лайлу, в случае если женщина, бывшая когда-то моей ближайшей подругой, уронила бы ее через перила.
Я сделала шаг по направлению к первой ступеньке.
— Девочка моя…
— Нет, Марго, — сказала Винни. Глаза ее блуждали, не в состоянии сфокусироваться на мне. — Она не твоя. — Этот поворот головы, эта дикость во взгляде — казалось, что Винни вся вибрирует от охвативших ее эмоций. От ярости…
Я знала, насколько она на меня зла. Знала, что она никогда не простит мне этого здорового, красивого ребенка. Живого — в то время как своего она потеряла. И осторожно сделала еще один шаг вперед.
— Нет! — Я вскинула руки, дрожащая и испуганная, с одной только целью — успокоить ее, убедиться, что с моей дочерью все в порядке. Мне хотелось прижать Лайлу к груди, утешить ее, коснуться губами ее переносицы, ощутить носом мягкость ее щек, насладиться вкусом ямки у основания шеи.
— Ты этого не хочешь. — Мне стало жутковато от того, что голос Винни смягчился. — И нам этого не нужно. Нам было хорошо друг с другом. И нам не нужен никто третий.
В полумраке холла я, не отрываясь, смотрела на нее, как в свое время в лучах солнечного света я фальшиво улыбалась Хелен.
То, что я сделала с Хелен, показалось мне, на одно очень короткое мгновение, правильным. И сразу же я почувствовала сожаление, а потом на меня нахлынула паника, когда я увидела, как новенькая взялась руками за трухлявые, прогнившие перила. И это тоже продолжалось всего мгновение — правда, оно показалось мне длиннее жизни. А потом мое сердце вновь забилось, но я стала другой.
После отъезда полиции я решила, что теперь все опять будет нормально. Своим подростковым умом я не понимала, что если склеить разбитую вазу, то линии, по которым она была склеена, всегда будут заметны, всегда будут представлять опасность для восстановленной вещи. Ведь я хотела, чтобы Винни в моей компании было бы так же комфортно, как и раньше, до Хелен. А вместо этого я нашла в ней сожаление сквозь плотно сжатые губы и мученическое смирение. Долг… Она терпела меня, потому что чувствовала себя виноватой в том, что произошло. Она терпела меня, потому что солгала, чтобы меня выгородить. А я старалась угодить ей, потому что боялась.
— Ты что здесь делаешь, Винни? — Мой голос показался мне самой высоким, неестественным и пронзительным, а ведь я старалась, чтобы он прозвучал как обычно. И даже равнодушно.
— Мы должны наконец покончить с этим, — продолжила Винни. — Мы слишком долго позволяли этому медленно разрушать нас.
