Я поворачиваю направо в голубой коридор и провожу пальцами по утепленным стенам. Под ногтями скапливается тонкий слой льда, оставляя следы на стене, как бывает, когда зачерпываешь мороженое из стаканчика.
С каждым шагом ноги все острее чувствуют холод. Он проникает даже сквозь тяжелые ботинки. Я доверху застегиваю молнию комбинезона. Моя одежда, конечно, не годится для этого спонтанного визита, но я уже здесь, и отступать некуда.
Проходя через первые двери слева от меня, отмеченные полупрозрачными полосками пластика, свисающими с потолка, я окидываю взглядом пустынный зал. Над пионерами крионики когда-то смеялись, отвергая их идеи как научную фантастику. Но до тех пор, пока они не оказались востребованными. Все эти миллионы женщин, достигающих конца своей жизни, так и не создав себе замену. Кремировать их, хоронить – такая расточительность. Нужно было что-то с этим.
Я заглядываю в первую комнату. Кладбище будущего. Я пытаюсь прикинуть в голове, сколько женщин застыло в молчании внутри, казалось бы, бесконечных рядов вертикальных серебристых капсул. Невозможно подсчитать.
Этот этаж предназначен для умерших женщин. Тех, кого заморозили после наступления физической смерти в надежде на то, что в далеком будущем их клетки оживут и, что важнее, могут быть использованы.
Другие этажи предназначены для отважных женщин, которые добровольно отдали себя на заморозку. Шансы на то, что их тела окажутся полезными в будущем, резко увеличиваются. Однако обратная сторона очевидна.
Я шагаю дальше по коридору. Поворачивая за угол направо, я встречаю еще одного молодого человека, тоже заплаканного. Я видел его здесь раньше. Субтильный, примерно моего возраста, светлые волосы торчат из-под бейсболки, надетой козырьком назад.
Мы молча проходим мимо друг друга. Глаза у него припухшие, щеки в красных пятнах от слез. Это место, может, и выглядит как научная лаборатория, но в атмосфере разлито что-то личное, духовное. Благодать и покой. Как на кладбище – только здесь посетители молятся о том, чтобы это место не стало последним пристанищем для друга или члена семьи.
Достигая нужного мне входа, я оглядываюсь назад. Парня уже не видно. Я один.
Я прохожу через пластиковые двери и содрогаюсь от холода. Температура воздуха падает еще ниже, и кажется, что в коридоре гораздо теплее. У меня перехватывает дыхание, когда легкие наполняются морозным воздухом. Я чувствую, как бегут мурашки по телу под тонкой тканью униформы.
Лампочки светят еле-еле, чтобы излучать как можно меньше тепла. Если наука все-таки найдет ключ к решению проблемы женской засухи, это место хранит будущее, и его следует тщательно оберегать.
Ноги сами несут меня вперед. Может, я и не признался Джексону, но еще мальчишкой я бродил этим путем. Чаще тогда, чем сейчас, когда искал ответы на вопросы, когда нуждался в утешении.
Минуя три отсека, я поворачиваю направо и отсчитываю четырнадцать криокамер по ходу движения. Останавливаюсь у пятнадцатого хромированного цилиндра. Глубоко вздыхая, кладу руку на гладкую металлическую поверхность. Оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого, я опускаюсь на корточки и провожу пальцами по днищу резервуара. Внезапно пальцы натыкаются на кусочек клейкой ленты в том месте, где я его оставил. Я отдираю ленту, и то, что под ней спрятано, падает мне в руку.
Я поднимаюсь и подношу ладонь к свету, чтобы разглядеть потускневшую серебряную цепочку с маленьким крестиком. Вздыхая, прижимаюсь лбом к резервуару.
– Здравствуй, мама.
Я провожу рукой по сенсорному датчику, вызывая лифт. После получасового пребывания в криохранилище от холода начинает ломить кости. Голова забита самыми разными мыслями. Нескольких мгновений наедине с мамой обычно достаточно, чтобы меня успокоить, но сейчас столько всего навалилось, что даже она не в силах помочь. Мне вдвойне тяжело сознавать, что Ева даже не догадывается о том, что творится вокруг, но все это так или иначе связано с ней. Она заслуживает того, чтобы знать правду.
Правда.
Где искать эту правду? Кто знает, что на самом деле произошло с ее родителями? Вивиан и ЭПО не убийцы, но, если
Лифт мягко останавливается передо мной, распахивая двери, но вдруг в дальнем коридоре раздается громкий лязг, и его эхо выныривает из-за угла, проносится мимо, исчезая у меня за спиной.
Я никогда не слышал такой суматохи на этих мирных этажах.
Я забываю про лифт и направляюсь в сторону источника шума. Под тяжелыми подошвами ботинок потрескивает слой сухого льда.
– Черт возьми, старик, вечно у тебя все сикось-накось! – доносится из помещения грубый мужской шепот, когда я подхожу к пластиковым раздвижным дверям.
Я заглядываю в щель между панелями и вижу, как двое мужчин с налобными фонариками возятся с каким-то агрегатом. На нем криво стоит криотанк с небольшой вмятиной на внешней поверхности, искажающей отражение.
– Кто там? – выкрикивает другой мужчина, замечая мою торчащую голову.
