Теперь, когда я постепенно обретаю силу духа, мне есть о чем подумать. В какой-то момент я мысленно переживаю чудо того поцелуя и снова негодую, вспоминая, как грубо и бесцеремонно прервали мой первый опыт истинной близости, буквально отключив от сети питания. Меня не удивляет, что я возвращаюсь к мыслям о Холли и думаю о том, как сильно скучаю по Брэму. Эти отношения стали одним из многих катализаторов, которые подтолкнули меня к переменам.
Интересно, что он сейчас делает и думает ли обо мне? Каждая моя клеточка подсказывает, что да, думает. Не может не думать. Та искра между нами – не плод моего воображения. Это выше всего, что я могла бы придумать.
Странно, но мысли о еде меня не мучают, во всяком случае, как раньше. Я не вспоминаю про любимый фруктовый салат или молочный коктейль, к которому питаю слабость. Сейчас я задумываюсь о том, как чувствует себя мое тело после почти двухдневного голодания. Я начинаю привыкать к ощущению пустоты в желудке. Я бы даже сказала, что мне оно нравится. Это показывает, что я становлюсь хозяйкой своего тела и вырываю его из их железной хватки. То, что я могу довести себя до головокружения и слабости, лишний раз подтверждает мою власть над собственным телом, и мне нравится это чувство.
– Я с тобой говорю, Ева. Посмотри на меня.
Резкий голос выдергивает меня из оцепенения и возвращает к реальности. Я не могу сообразить, откуда она взялась и как долго нависает надо мною, но одно ее присутствие заставило мать Джульетту забиться в угол классной комнаты, а Холли-Уступки и след простыл. Я все-таки надеюсь, что они позволили ей выйти через дверь, иначе они со всеми своими технологиями – ничто против реальности.
Мой взгляд медленно скользит вверх по безупречно отглаженной белой блузке Вивиан, и я заставляю себя посмотреть ей прямо в глаза.
Ее глаза широко раскрыты, как будто она услышала шепот в моей голове и призывает меня высказаться вслух, вырваться из добровольного плена убийственного молчания.
Я с прищуром смотрю на нее в несвойственной мне дерзкой манере, давая понять, что не сдвинусь с места, буду молчать и дальше, прозябать в унынии и чахнуть. И тогда их единственный шанс на выживание окажется на грани краха.
– Ну, что, наигралась? – произносит она уничижительным тоном, который я привыкла слышать от нее. – Повеселилась в свое удовольствие? Теперь пора двигаться дальше и перестать дуться.
Я просто смотрю на нее немигающим взглядом.
– Чего ты хочешь?
Молчание затягивается. Я знаю, что она задает мне этот вопрос, чтобы я показала свою слабость – это нужно не только для удовлетворения ее тщеславия, но и для урока всем остальным. Одно дело – превратить меня в голодное бессловесное существо, и совсем другое – если остальные увидят, что я показываю характер и действую по своей воле. Полагаю, моя непокорность посылает миру не тот сигнал, на который они рассчитывают.
Ей нужно, чтобы я открыла рот и заговорила. Два дня назад я и сама этого хотела. Я хотела спросить ее о Брэме и вместе с ней придумать, как сделать его претендентом, единственным и желанным. Но в ее действиях я читаю ответ на свой вопрос. Им плевать на меня и мое счастье. Ими движет одно желание – заставить меня подчиняться их приказам и исповедовать их убеждения.
– Неужели ты думаешь, нас волнует, что ты молчишь? – спрашивает она, словно читая мои мысли. – Да ради бога. Но ты должна обеспечить свое тело всем необходимым. Это не обсуждается.
Внезапно я ощущаю свое превосходство, как будто расстаюсь с собой, прежней. Вид Вивиан, склонившейся надо мной в столь угрожающей позе, вызывает улыбку на моем лице. Сам факт, что она вынуждена прибегнуть к тактике запугивания, чтобы подавить мое сопротивление, доказывает, что у меня больше власти, чем я думала. Ее слова, ее напор – все это пустые угрозы. В конце концов, что она может сделать со мной?
Я вскидываю бровь.
– О, неужели? – Она смеется, корча гримасу удивления, и машет рукой в сторону двери. – Матери!
Матери Табия, Кимберли и Кади робко заходят в класс, уткнувшись взглядами в то, что несут в руках. Никто из них не выглядит счастливой. Наоборот, они жалкие и запуганные.
– Или ты ешь сама, или я поручаю матерям вставить тебе в горло трубку и кормить насильно, как гуся.
– Вы не посмеете, – выдавливаю я, несмотря на свое желание хранить молчание. Не могу поверить, что она способна на такое варварство.
Моя уверенность рассеивается так же быстро, как появилась.
– Ты так думаешь? – возражает она, сохраняя холодное и суровое выражение лица. – Конечно, я могла бы просто вводить тебе нужные витамины, чтобы поддерживать в твоем теле жизнь. Ты, наверное, забыла, какие мы тут умные и продвинутые, – добавляет она с угрозой в голосе и даже ухом не ведет, когда мать Кади роняет поднос и ползает на коленях по полу, собирая рассыпавшиеся инструменты.
