Аркадий промолчал; навязчивый спутник раздражал, но деться было некуда. Поначалу Аркадий ругался на него, орал, даже стрелял – бесполезно. Потом смирился. В конце концов, нашлись и плюсы – хоть какая-то компания.
– Всё глумишься? Не надоело? – упрекнул Аркадий унтер-офицера. – А вот ты мне надоел порядком. Помолчал бы что ли.
– Дык зачем над человеком в беде глумиться? Не глумлюсь – сочувствую. Потерялся ты, товарищ ротмистр.
«И так каждый день, – подумал Аркадий, – задрал уже!». А вслух произнёс:
– Хоть чего интересного рассказал бы. Только зря языком мелешь. Что в городе происходит?
– А ты сам пойди и посмотри. Может, выведаешь чего.
– Иди к чёрту.
Синичкин рассмеялся.
Дым щипал глаза, и Аркадий снова вышел не улицу. Сегодня как-то особенно было тяжело на душе. Вспомнил семью, о которой в последние дни старался не думать, вспомнил, куда и зачем ехал, и о том, что теперь он узник в этой бескрайней тюрьме, заложник искажённого пространства, потерянный в обломках разбитого мира.
– Ничего не вечно, – проговорил он. – И я не вечен. Когда умру, эта нелепица исчезнет.
– А если нет? – Синичкин стоял в своей поношенной зелёной шинельке, облокотившись о крышу машины. – Разве не вечную жизнь уготовил нам Господь на том свете?
– Ха, на каком том? Я и сам уже на том свете, – Аркадий сунул руки в карманы и тоскливо посмотрел на нетронутое снежное одеяло, сквозь которое местами торчали сухие стебли. Подумав немного, добавил. – Я не знаю. Мне не верится, что Богу есть место в этом бедламе, в этом глупом нагромождении всего и вся, которое ни капли не походит на разумный замысел. Нелепица!
– Только ты забываешь, кто стал причиной этой нелепицы, – Синичкин посмеивался сквозь усы. Добродушное лицо унтер-офицера с морщинами в уголках глаз таило какую-то зловещую пустоту. – Не Господь же Бог скинул бомбы?
– Может и так. Но зачем попускать такое?
– Так ведь сердца человеческие Диавол поработил, он-то и науськивает нас, чтобы мы сами себе и ближним вредили.
– Значит, Бог слаб, раз не мог остановить это.
– А может, и нет? Может, это замысел у него такой хитрый? Может, просто понять мы не способны?
– Так или иначе, мир катится в тартарары. И хорошо, что я не доживу до конца. А на Страшном Суде мне не за что стыдиться. Всё, что я делал – делал, служа государю, Родине, или радея о своей семье. Служил верой и правдой, как мог. Грязной работой тоже должен кто-то заниматься. Не всем монахами быть.
– А будь все монахами, так и жандармы не понадобились бы.
– Понадобились бы. Жандармы всегда были и всегда будут нужны, какое бы общество люди не создали, без жандармов – развалится всё. Природа человеческая такова. Помыслов много греховных, а если помыслы есть, то и до поступков недалеко. А ведь кто знает, какой помысел кому взбредёт в голову? И увещевания не всегда помогают. Вот тогда мы и приходим, чтоб пресечь и покарать. Получается, благое дело я делаю. И ни тебе меня судить. Ты-то как раз приказу не подчинился.
– Смею напомнить, ваше высокоблагородие, ты тоже, – Синичкин улыбался, и улыбка эта казалась то добродушной, то какой-то издевательской, злорадной. Аркадий всё больше ненавидел эту проклятую усмешку.
– Да, чёрт возьми, ты прав! Но ведь с командованием связь пропала. Глупо было ждать у моря погоды.
– Просто оправдания. Кого обманываешь? Сейчас-то не перед кем оправдываться. Тут трибунала нет. Мы вдвоём только, а унтер Синичкин умеет язык за зубами держать, вот те крест! – Синичкин размашисто перекрестился. – А от себя так и вообще ничего не скроешь, как бы ни пытался.
– И что ты хочешь сказать? Пусть так, пусть была ошибка. Одна. Может, не одна. Все ошибаемся. Казнить что ли себя за это?
– Ты же казнишь себя.
Аркадий сам теперь усмехнулся, покачав головой. Разговаривать с этим человеком, точнее даже не человеком, а непонятно чем, было бессмысленно: тот на любой довод находил, что ответить.
– Прогуляться не хочешь? – спросил Синичкин.
– Сам же знаешь: если уйду, обратной дороги не найти.
– А ежели я тебе покажу обратный путь?
– Ага. Мели Емеля, твоя неделя. Нет, тебе я не доверяю, ты – галлюцинация.
– Это я-то?! – Синичкин рассмеялся звонко и задорно. – Обзываться не хорошо, товарищ ротмистр! Я – твоя внутренняя правда, совесть – если хочешь. То, от чего ты бежал всю жизнь.
– Хоть горшком назови, только в печку не ставь. Заведёшь ведь меня на погибель.
– А если интересное что покажу?
– А что может быть интересного? Руины одни. Навидался, спасибо, – Аркадий развернулся и пошёл в подвал.
***
Зачем покинул дворик, Аркадий не мог объяснить даже сам себе. Там осталась вся еда, и теперь голодная смерть маячила перед глазами. Через три дня он ослабнет, а через месяц тело испустит дух. А может, и дольше протянет, если холод не доконает. Впрочем, тянуть он смысла не видел. Револьвер с двумя патронами лежал в кобуре, согревая душу надеждой.
Было интересно, что хотел показать Синичкин. Вот только проклятый унтер-офицер пропал и больше не появлялся. Аркадий оглядывался по сторонам, искал: может, за углом притаился и следит? Но кроме пустых домов – ничего.
