– Ну что ты, Петрушенька, что же срамного ты видишь в моей одежде? Сам-то напялил на себя не пойми что, сразу и не признать: государь перед тобой или мужик дворовый, – и она отступила на шаг и чуть распахнула тяжелый мужской камзол, продемонстрировав мне затянутые хоть и в теплые чулки, но все же чулки, ножки, словно бы показывая, что ее одежда очень даже благопристойная. – Ты совсем забыл меня, – она капризно надула губки, но глаза смотрели внимательно, в них не было ни тени той показной дурашливости, которую она мне демонстрировала так старательно. – А ведь я приказываю картоху готовить к каждому ужину, любимого племянника дожидаючись, – она так произнесла «любимого», что у меня на мгновение дыхание перехватило. Но тут до меня дошло. Картоху? Она сказала «картоху»? От немедленного ответа меня спас конюх, подведший к нам белоснежную кобылку Елизаветы.
– Твоя лошадь готова, Лиза, думаю, что нам еще выпадет шанс поболтать по-родственному.
Я наблюдал все время, пока Елизавета садилась в седло. Вот ее нога наступает на сцепленные руки того самого конюха, что привел лошадь, вот он словно подталкивает ее вверх… мгновение и Елизавета Петровна уже восседает на лошади, раскрасневшаяся и возбужденная в предчувствии любимой забавы.
– По-моему, ее жутко возбуждает кровь и вообще всплеск адреналина, – пробормотал я практически про себя, делая все, чтобы стоящий рядом Репнин меня не услышал.
– Что? Ты сказывал что-то, государь Петр Алексеевич?
– Юдин написал про то, что все выдумал? – я повернулся к адъютанту, размышляя над тем, что мне делать с Елизаветой.
– Эм-м, – Репнин замялся, но тут же встал слегка боком и вытащил из-за пазухи какие-то сложенные листы. – Вот, не успел отдать. Как и было велено, каждый выпуск теперь тебе будет приноситься для утверждения печати.
– Я не отдавал таких повелений.
– Я отдал, чтобы опять никаких конфузов не произошло…
Приподняв бровь, я внимательно посмотрел на его совершенно невинную рожу, покачал головой и принялся рассматривать газету.
– Так, может, я чего-то не понимаю, но тут не один листок, – я нахмурился и взял протянутые мне листы, так же, как и Репнин, развернувшись, чтобы мои действия не были заметны из толпы.
– Так ты же вроде Юдину обещал, что ежели тот сумеет сделать листы в ту же цену, то хоть сотню пускай кропает. Вот он и сделал, – Репнин позволил себя улыбнуться уголками губ, когда я с полнейшим непониманием разворачивал листы. Бумага была тоньше. Она была намного тоньше и по качеству приблизилась к той, что я привык видеть в современных мне газетах. Я поднял вопросительный взгляд на Репнина, разворачивая листы, стараясь найти ту самую заметку, которую Юдин обещал мне написать. Юра понял мой вопрос без озвучивания и принялся излагать: – Они вдвоем с Шереметевым пошли к послу китайскому. Шереметеву же велено было почтой голубиной заняться, вот он и занялся, да так прытко, что только пятки засверкали. А одно из условий для почты голубиной – это бумага тонюсенькая, но прочная, которую можно в скатку скатать и к лапке птахи привязать…
– А китайцы большие спецы в изготовлении подобной бумаги, – перебив Репнина, закончил я. – Ну, а Юдин свою корыстную цель преследовал. Но как же быстро ему удалось этого добиться.
– Так это токмо болванка. На самом деле тут три номера, а не один, но Юдин просил их все тебе представить, чтобы и содержание оценить, и показать, ежели такую бумагу погонят, то она и дешевле будет аккурат в три раза, то есть условие твое выполнено, государь.
Я перестал шуршать газетой и уставился на входную дверь, к которой сейчас стоял лицом, повернувшись к своим подданным филейной частью, но вот конкретно сейчас мне было все равно. Когда-нибудь Карл Юнг назовет этот эффект «синхроничностью», а в концепцию его теории ляжет предположение, что ничто в этом мире не происходит случайно и что любое событие в той или иной степени влияет на другие, вроде бы никак не связанные с ним.
Мое появление, а затем и сдвиг истории в другое русло породили цепь событий, которые уже от моего влияния никак не зависели, но, тем не менее, были связаны хоть и очень отдаленно с моим появлением или же являлись следствием когда-то принятых мною решений, которые не были изначально решениями этого мира. «Синхронность», это Юнг правильно скажет, или не скажет, или это скажет кто-нибудь другой, и, подозреваю, что гораздо раньше, потому что некоторые вещи начали всплывать передо мной, хотя до их официальных использований было еще лет сто. Я зло прищурился: а не все ли теперь равно? Главное, что я знаю цену этим вещам, и нужно только сделать так, чтобы они остались здесь в Российской империи, в крайнем случае, у моей страны должна появиться на эти вещи монополия, или же абсолютное право, с помощью которого она сможет позволять другим странам пользоваться этими вещами, но в любой момент может это право и отозвать.
