– Лиза, остановись, – я сделал весьма слабую и не убедившую даже меня самого попытку отодвинуться. – Христом Богом прошу, остановись.
Вместо ответа она вытащила руки из-под моей куртки, положила мне на шею и заставила наклонить голову, после чего провела одной рукой по щеке, второй продолжая удерживать за шею, и прошептала прямо в губы:
– Зачем? Зачем останавливаться?
И правда, зачем, спросила меня крыша, прежде чем сорваться и со свистом улететь.
– Лиза, – я вжал ее в злосчастное дерево и дал волю рукам и губам, проклиная зиму и то, что на нас так много одежды…
– Государь! Петр Алексеевич!
– Елизавета Петровна!
Взволнованные голоса ворвались в практически ничего не соображающий мозг, окатив как ведром ледяной воды. Что я творю? Я стою почти посреди чистого поля и тискаю собственную тетку там, где нас может увидеть огромное количество народа. Отпрянув от Елизаветы, я как мог дрожащими руками привел в порядок ее одежду, которую успел немного… хм… помять, и отрыгнул в сторону, застегивая на ходу куртку и поправляя шапку. Два шага, и я стою возле того места, где бросил на землю свои меховые перчатки.
– Мы здесь! – мой голос немного охрип, во рту пересохло, а тело ломило от нереализованного возбуждения. Зачерпнув пригоршней снег, я сунул комок в рот и протер лицо, стараясь хоть немного успокоиться. Наши лошади стояли неподалеку, и Цезарь успокаивал кобылку Лизы, которая уже не дрожала, а старательно делала вид, что обиделась на его укус. Весна скоро, вот гормоны и взбесились, это если отбросить в сторону мои пятнадцать лет, – я невесело усмехнулся и еще раз протер лицо снегом. На поляну вылетел отряд всадников. Петька соскочил с коня едва ли не на ходу и сразу же бросился ко мне.
– Государь, что с тобой? Не расшибся?
– Нет, обошлось, – я повернулся к Лизе, увидев, что вокруг нее уже вовсю хлопочет Лесток. Судя по тому состоянию, в котором она пребывает, кому-то сегодня обломится весьма жаркая ночка. – Кобыла царевны понесла, насилу догнал. Все обошлось, Петька. Обошлось.
И тут я увидел среди всадников, торопливо спешивавшихся, незнакомое лицо.
– Кто это?
Шереметев проследил за моим взглядом и поморщился.
– Шетарди это. Только приехал и сразу на охоту царскую увязался. Не посылать же его. Пришлось подле себя держать.
– Молодец, – я оперся Петьке на плечо, потому что ноги все еще дрожали. – Шетарди, значит. А англичане так никого, и не прислали. Не уважают они нас, Петруха, но ничего, будут уважать, это я тебе обещаю.
– Ваше императорское величество, – Шетарди спрыгнул со своего жеребца и склонился передо мной в глубоком поклоне, при этом он с явным неодобрением разглядывал мой наряд. Плевать. – Чудесный выстрел, я никогда такого не видел, а та храбрость, с которой вы рванули за княжной Елисаветой, когда ее лошадь обезумела, достойна самых высоких наград.
– Полноте, маркиз, – я вздохнул. Вот чему-чему, а языкам Петра учили на совесть. Он, а значит и я, знал их пять, включая сложнейшую латынь. И как при такой памяти и обучаемости он остался полуграмотным во всех остальных науках лично для меня удивительно. Шетарди распрямился и расплылся в улыбке, как же – император его титул знает. – Мой конь на тот момент был самым быстрым, и я находился к Елизавете ближе других, поэтому не нужно преувеличивать мои заслуги.
Я повернулся к Петьке и спросил уже по-русски:
– Медведя добили?
– Юдин. Злой был сильно, вот на звере и отыгрался.
– Ага, художника все обидеть могут. Но, если свой шедевр не перепишет, быть ему битым. По коням! – я махнул рукой и похромал к Цезарю. Похоже, что какую-то связку потянул. Что-то не везет мне с охотой. Да так не везет, что частенько мне подленькая такая мыслишка проскальзывает, объявить ее кощунством и запретить отдельным императорским указом. Надо будет обдумать на досуге, и, уже не взлетев как обычно, а очень осторожно взобравшись в седло, я повернул Цезаря к дому.
– Шетарди засвидетельствовал свое почтение царевне Елизавете. – Ушаков закрыл папку и осторожно, словно великую драгоценность, к тому же очень хрупкую драгоценность, положил ее на стол.
