…Запрос от Будогощской парторганизации на профилактические осмотры колхозников поступил перед самым началом летних каникул. Многие уже разъехались, а кого удавалось застать, те ссылались на уже купленные билеты. По-соседски выручил Воинов, присоединилась пара молодых терапевтов, гинеколог, у которого две недели назад родился третий сын и который из-за этого готов был ехать куда угодно, – вот и все. Присутствие парторга было совершенно не нужно, но Мура решила ехать из принципа. Ей казалось неправильным агитировать людей отправляться во время законного отпуска к черту на рога, а самой блаженствовать дома. Она обещала страдальцам организовать сносный быт с приличной кормежкой и по возможности вести документацию. Звала соседку, жену Воинова на замену окулисту, но та сказала, что сестра вместо врача это будет профанация, кроме того, Константин Георгиевич весь год работал как зверь и заслужил денек-другой расслабиться на воле без жены.
Мура волновалась, что врачебная бригада не укомплектована, но в последний момент, когда они уже грузились в полуторку, примчался доктор Гуревич с глазными таблицами под мышкой и с бутылкой коньяка в руке. Появление его было встречено радостными криками, сначала приняли коньяк, потом таблицы, потом сам Гуревич птицей взлетел в кузов, и путешествие началось. На ухабах что-то подозрительно позвякивало, и Мура начинала подозревать, что ввязалась вовсе не в такое благообразное мероприятие, как ей представлялось в кабинете.
До места добрались поздно, в девятом часу вечера, но местный парторг и председатель сельсовета встретили торжественно, хлебом-солью и небольшим митингом. Ночевать повели в школу. Врачей уложили в классе, сдвинув парты и постелив сенники, а Муре, как женщине, выделили подсобку, где она уютно устроилась среди глобусов, карт и букварей.
Естественно, коньяк Гуревича тут же пошел в дело, а вслед за ним и другие запасы. Мура решила, что своим присутствием вдвойне помешает мужикам расслабиться, и как женщина и как парторг, поэтому съела кусок хлеба с подсолнечным маслом и солью и сразу ушла в свои апартаменты, сославшись на усталость.
Она лежала на своем матрасике, смотрела в крохотное окошко, из которого лилась на нее белая ночь, вдыхала аромат старого дерева, слушала веселый мужской гомон, скрип половиц и звон стаканов за стеной, и будто проваливалась в юность, когда так же ей приходилось ночевать в чужих избах, а от других бойцов ее отделяла ситцевая занавеска, а иногда и только чувство товарищества. Как часто засыпала она тогда под страстные разговоры и луковый дух… И ведь простые были в отряде мужики, а берегли ее не только физически. Не сквернословили при ней, не вели похабных бесед да, похоже, о земле мечтали больше, чем о бабе, как с войны вернутся и вцепятся, вгрызутся, врастут по уши в хозяйство, свое, родное, свободное, кровью оплаченное…
Не вышло.
Но Мура не успела об этом пожалеть, уснула.
Разбудили ее петухи. Они кричали так звонко и протяжно, что спать дальше казалось немыслимым. Мура оделась и, осторожно ступая по сухим половицам, вышла на улицу. В небе разливалось парное молоко рассвета. Деревня просыпалась, где-то вдалеке слышалось мычание коров, звон колодезной цепи…
В росе на мелкой и курчавой, как каракуль, придорожной травке рассыпались искорками первые лучи солнца. Было так свежо и радостно, что Мура засмеялась, и пошла по улице куда глаза глядят. Навстречу ей деловито выбежал толстый гусь с желтым клювом, из-за вытянутой вперед длинной шеи похожий на танк, зашипел на нее, а когда Мура в притворном ужасе отступила, радостно загоготал и вразвалочку пошел по своим делам, оставляя за собой изумрудно-зеленые лепешечки, после которых, знала Мура, надолго остаются кружочки выжженной земли.
Очень быстро дома кончились, улица превратилась в тропинку и привела ее к озеру, такому широкому, что лес на противоположном берегу едва различался в туманной дымке. Рассветная вода в озере лежала тихая и густая. «Молочные реки и кисельные берега», – улыбнулась Мура и пожалела, что не взяла с собой дочку.
Чуть поодаль на воде лежали длинные мостки. Мура посмотрела, как двое парнишек, наверное, пастухи, дожидающиеся, пока хозяйки закончат утреннюю дойку, разделись догола и, разбежавшись по мосткам, нырнули в озеро. Вода встретила их радостным плеском, мостки заколыхались на поднятой волне.
Чтобы не смущать ребят, Мура прошлась в другую сторону, где за узкой полоской камышей виднелись желтые головки кувшинок. Правда, вспомнила она, в ботанической науке они называются как-то по-другому, а кувшинка – это водяная лилия, которой тут не видно. Сняв туфли, Мура спустилась к самой кромке воды, уже подобрала юбку, чтобы войти и сорвать кувшинку – не кувшинку, но стало жаль портить красоту.
Босиком, с удовольствием чувствуя под ногами песок, Мура вернулась к мосткам. Там уже никого не было. Вообще на секунду показалось, что она осталась во всем мире совсем одна.
