– И ты меня прости. Ах, Мурочка, сжигает тебя эта руководящая работа. Не хочешь сменить ее на что-то попроще? Сразу бы поубавилось поводов себя изводить.
Она кивнула. Что ж, действительно, не лучше ли выпрыгнуть из этой утлой лодочки, которую безжалостно швыряет по волнам генеральной линии, когда вчерашний герой революции сегодня становится ее злейшим врагом, вчерашние победы – «головокружением от успехов», вчерашние незыблемые доктрины – злобным выпадом оппозиции? Неизменно только одно – великий вождь Сталин, который мудро предвидел все эти штормы и виражи. Задним числом, конечно, предвидел, ну да не суть.
Ах как хочется выскочить из этой лодки, только некуда. Такие кадры, как она, нужны. «Если не для работы, так для уничтожения», – вдруг отчеканил ехидный голос у нее в голове. Мура поморщилась. Дожила, уже галлюцинации начинаются и несут всякую чушь. Переволновалась она просто за дочь. Слава богу, Нина обещала не ходить, осталось с учительницей договориться, и все, камень с души долой. Один. Но успокаиваться рано, пока не раскроют убийство Кирова, вся партийная верхушка под прицелом. Не мог же этот Николаев один, сам по себе, просто так стрелять. Явно заговор врагов советской власти.
Мура наконец застегнула блузку, поцеловала мужа, еще раз на всякий случай попросила прощения, что вспылила, и прощение было ей незамедлительно даровано.
Сунув ноги в ботики и накинув пальто, она побежала к учительнице, благо та жила в соседнем доме.
Скорее бы убийство раскрыли… Стрелявшего схватили сразу, но он всего лишь орудие подпольного троцкистского центра, который бог знает сколько бед еще наделает, если его не раскрыть и не вывести на чистую воду главных заговорщиков. Самое страшное, если в него входят товарищи по партии, бывшие, а то и нынешние, затаившие злобу на партийное руководство за то, что их не признали, отодвинули от руководства страной за их ложные идеи. Вот они и решили действовать исподтишка, с помощью капиталистических стран, которые только и мечтают, чтобы советская власть рухнула. Если это старые большевики, то плохо дело, они обучены конспиративной работе, умеют заметать следы, изобличить их будет ой как непросто. Сколько они еще натворят, сколько горя принесут… До самого Сталина им не добраться, руки коротки, так они начали с самого его верного соратника.
Почувствовав, что замерзает, Мура подняла воротник пальто и прибавила шагу. «С самого верного соратника и самого дельного мужика, – вздохнула она, – кого другого из ЦК убей, никто и не заметит, а тут огромная область осиротела. Вот троцкисты, сволочи проклятые, никак не уймутся, а я еще, дура, какой-то там смысл видела в поганой писанине этого гада! Еще не понимала, почему это Троцкий враг! Нет, прав Виктор, не гожусь я для партийной работы!»
Учительницу, похоже, обмануть не удалось. Речь о том, как товарищ Павлова опасается, что Нина попала в колонну не за личные заслуги, а благодаря близкому родству с видной большевичкой, она выслушала с довольно скептическим выражением лица, но в целом отнеслась к Муре с пониманием. Сказала, что, конечно, допустить семейственность нельзя, поблагодарила Муру за партийную сознательность и обещала завтра сделать Нину ответственной дежурной по школе.
Мура чуть не заплакала от облегчения, не зная, чем отплатить учительнице за доброту. Дома в буфете лежала нераспечатанная пачка кофе и плитка шоколада, но совать подачки казалось унизительным, поэтому она просто сказала, чтобы Наталья Андреевна обращалась к ней в любую минуту по любому вопросу, завязала платок на голове поплотнее и ушла.
За те несколько минут, что она провела у учительницы, погода переменилась. Ледяной ветер стих, вечер будто улыбнулся, и пошел медленный, хлопьями, снег. Огромные снежинки кружились в свете редких фонарей, не спеша опускались на землю, на ветки деревьев, на провода и карнизы, и город становился будто нарисованным на темноте смутными белыми линиями.
Снежные хлопья парили в воздухе как крохотные дирижабли, и редким прохожим тоже не хотелось торопиться. Высокий юноша с тубусом в руке остановился, подставил снежинкам длинную узкую ладонь, как посадочную полосу, молодая женщина с ребенком в милых крестьянских валеночках и повязанным крест-накрест белым оренбургским платком поверх пальто, вдруг засмеялась и подмигнула Муре. Мура улыбнулась в ответ и медленно пошла по падающему снежку, как по облаку.
Мороз никуда не делся, но теперь он весело щипал щеки, а не пробирал до костей.
Следовало поспешить, ведь ее в любую секунду могли вызвать на работу, но очарованная снегопадом Мура плелась нога за ногу, и, когда из подсознания выскочило то самое воспоминание, она позволила себе в него погрузиться.
