В стране в конце концов есть Верховный суд, почему он не возмутился явно незаконным, даже, можно сказать, антизаконным постановлением ЦИК от первого декабря? У Муры нет юридического образования, но даже ей ясно, что в этом постановлении нарушены два основополагающих принципа судоустройства – презумпция невиновности и принцип осуществления правосудия только судом.
В Верховном суде заседают самые лучшие юристы страны, они должны были сразу заметить это беззаконие, понять, чем оно чревато, и сделать все, чтобы отменить постановление, принятое на пике скорби и растерянности от злодейского убийства, а вместо этого они в день похорон Кирова преспокойно приговорили к высшей мере тридцать семь «белогвардейцев-террористов» в Ленинграде и двадцать девять – в Москве. И непонятно, имел ли хоть один из этих шестидесяти шести людей отношение к убийству Кирова, хотя бы самое косвенное.
Все всего боятся, а пуще всего – говорить правду и проявлять милосердие.
Может быть, даже скорее всего, она тупая, и не понимает линию партии, только как построишь коммунизм без взаимопомощи? А это сейчас дело опасное…
Катя с удовольствием присоединилась к комитету по организации детского праздника, невольно думая, случайно ли совпадение, что он состоится накануне Нового года и Рождества? В комитете состояли одни комсомольцы, убежденные атеисты и слишком молодые, чтобы отчетливо помнить Рождество, но младенческая память сохранила в подсознании ожидание чуда в сочельник, радость и сказочное волшебство. А может быть, у кого-то из ребят была своя Таточка, которая устраивала каждый год тайное Рождество, тихое, и от этого не менее волнующее. Да и елки под Новый год устраивались до самого нэпа и позже, многие могли их помнить.
Рождество являлось пережитком прошлого, уделом отсталых реакционных элементов, с этим никто не спорил, но детский праздник будто сам по себе сделался насущной необходимостью.
Катя с удовольствием рисовала транспаранты со словами «старт» и «финиш», а также лозунги, призывающие быть готовыми к труду и обороне, для чего усердно заниматься спортом. Благодаря хлопотам Стенбока академии выделили для проведения праздника целый кусок ЦПКиО с лыжней и катком, где можно было без труда развесить многочисленные плакаты.
Вообще удивительно, как этот суровый человек, категорически запрещавший любые сборища на службе, вдруг воодушевился детским праздником. Злые языки говорили, что просто он взрослых всех уже замучил учениями и боевым развертыванием, вот и принялся за детей, и что сам он, наверное, как научился ходить, так сразу и пошел строевым шагом и мечтает, чтобы все остальное человечество тоже так делало, но Кате казалось, что Александр Николаевич старается не только из приверженности к муштре.
Катя с удовольствием делала из картона медали для будущих чемпионов, вспоминая детство, когда Таточка учила ее клеить гирлянды и вырезать звездочки. Она старалась, и получалось у нее как будто бы неплохо, но вскоре по комитету пронесся слух, что Холоденко ответственная, поэтому ей можно поручить любое серьезное задание. Как могла, Катя отнекивалась от этой незаслуженной славы, но безуспешно. Ее сняли с изготовления медалей и бросили на другой фронт – считать детей.
Это оказалось непростой задачей. В клиниках, где был серьезный сестринский корпус, проблем не возникало, старшие обычно знали, у кого какое потомство, а вот на теоретических кафедрах, где трудились в основном мужчины, ответом на Катин вопрос были в лучшем случае смешки или пошлые шуточки типа «видишь ребенка, дай ему конфетку, возможно, он твой», а чаще всего протяжное «э-э-э…» и обещание уточнить.
Пришлось взять два отгула, полагавшиеся ей за работу в выходные дни, в отделе кадров список всех подразделений и ходить от одного к другому, и хорошо если за ней мчались с криками: «Стой, стой, мы забыли Пупкина!», – а чаще пожимали плечами: «забыли и забыли, невелика птица» – и оставались сидеть на своих местах, пока наученная горьким опытом Катя не заходила на второй круг. Так она прошла по академии целых четыре раза, по выражению Элеоноры Сергеевны, «частым гребнем», но все равно не была уверена в том, что учла всех детей до единого.
С результатами она отправилась к председателю праздничного комитета, но тот сказал, чтобы Катя сама шла к Стенбоку, который занимается всеми материальными вопросами, и доложила. Катя хотела сказать, что боится грозного Александра Николаевича ничуть не меньше, чем председатель, но постеснялась. Решила принять удар на себя, раз непосредственный начальник такой трус.
Она настроилась на долгое ожидание в приемной, но секретарша разрешила ей войти, и Катя оказалась в знакомом кабинете. Сегодня Стенбок снова не сидел на рабочем месте, а энергично расхаживал вокруг стола, насколько позволяла длина телефонного шнура.
Как бы написали в старинных романах, глаза его метали молнии.
«Кажется, я выбрала неподходящее время», – подумала Катя и попятилась к двери, но тут Александр Николаевич заметил ее и, не прерывая разговора, сделал знак сесть. Катя повиновалась.
