– Что значит для членов профсоюза? – грозно чеканил Стенбок. – Вы мне это прекратите немедленно! Взносы, ха! Взносы… Ничего, меньше водки попьете на банкете, здоровее будете. Вы хотите сказать, что у нас на восемнадцатом году революции дети должны плакать оттого, что родились у несознательных мамаш? Что значит, пусть мамаши сами им слезы утирают, раз такие дуры? Вам напомнить, зачем мы с вами в Гражданскую кровь мешками проливали?
Катя почувствовала себя жалкой самозванкой и, кажется, покраснела от этого. Ей явно не полагалось запросто сидеть в кабинетах большого начальства и слушать разговоры такого высокого уровня. Она, черт возьми, простая медсестра, начальник клиник вообще не должен знать, как ее зовут. Вообще даже о ее существовании знать не должен, однако она здесь. Сидит.
– За детское счастье, дорогой мой, за детское счастье, – продолжал Стенбок уже не сурово, а весело, и от этого пугал еще больше, – чтобы не было никогда больше такого, чтобы барчук веселился, а сын трубочиста мог порадоваться только у Христа на елке… Достоевского читайте, возможно, прояснится в голове. Все, решено, никакого деления!
Положив трубку на рычаги, Стенбок обернулся к ней:
– Здравствуйте, Катя… Товарищ Холоденко! Чему обязан?
Она поспешно вскочила:
– Вот, Александр Николаевич, список детей.
– О, хорошо. Вы отметили членов профсоюза?
– Нет, а надо было? Мне просто в голову не пришло…
– Это потому, Катя, что у вас голова устроена нормально.
– Спасибо, – пробормотала она, – но, если нужно, я пройду еще раз и отмечу.
– Не нужно. Подарки будут для всех детей. Скромные, конечно, по горсточке конфет, но такое уж время сейчас.
Тут следовало проститься и уйти, не отвлекая начальника своими проблемами, но Катя решилась:
– Александр Николаевич, простите, но боюсь, что список неточный.
Стенбок нахмурился так, что у Кати подкосились ноги.
– Что значит неточный? Идите и уточните. Даю вам полтора часа.
– Александр Николаевич, я уточнила четыре раза. Два раза вчера и два раза сегодня, и во время каждого обхода появлялся какой-то новый ребенок.
– Н-да… – Стенбок покачал головой, – надо наладить учет детского поголовья. Подарки подарками, а если война, то такие вещи требуется знать. Подумаем… Так что, Катя, какая погрешность? Плюс-минус?
Она пожала плечами:
– Два-три, но если хоть один ребенок останется без подарка, то весь праздник насмарку.
– Вы правы. Что ж, если дети у нас появляются внезапно, как наследники французского престола, остается только заказать с запасом.
– А…
– Ничего страшного, своих доложу, – перебил Стенбок весело, – получка у меня большая, а тратить некуда. Излишки потом придумаем, куда девать.
– Спасибо, Александр Николаевич.
Подавив в себе сильнейшее желание сделать книксен, Катя шагнула к двери, но Стенбок ее остановил.
– Ваш платок, Катя, – с этими словами он подал платок, аккуратно завернутый в газету и перевязанный бечевкой.
Хорошо, что платок вернулся к хозяйке, но в то же время Кате стало почему-то жаль, что их со Стенбоком маленький секрет закончился. Теперь все как и должно быть, ничто не соединяет начальника клиник и простую операционную сестру. Они снова на разных орбитах, на параллельных прямых, которые никогда не пересекаются.
Все остальное существовало только в ее воображении. А что не только – то было данью уважения Таточке. Для Стенбока Катя была не кем иным, как внучкой его любимой наставницы Тамары Петровны Холоденко, вот вся суть его мимолетной симпатии. Не надо думать, что она может быть сама по себе интересна такому взрослому человеку. По умственному развитию она для него где-то на уровне тех детей, для которых он так энергично готовит спортивный зимний праздник, не имеющий ни малейшего отношения к Рождеству.
Катя улыбнулась. О Стенбоке было приятно просто думать, что он есть. Злой, суровый, угрюмый, щедрый на взыскания и внеплановые учения, и единственный, позаботившийся о том, чтобы одарить малышей конфетами. Без таких, как он, наверное, и земля не вертится.
А мечтать о нем, что ж… Глупо, она ведь больше не ребенок, уже пережила восторг первой любви, второй раз в эту реку не зайдешь, если ты нормальный человек и развиваешься как личность. Да и вообще у нее снова есть Владик, и думать о другом мужчине не только глупо, но и крайне непорядочно.
