Потом они прошли в дом, но Ион не видел, куда он входит, не видел и Руксандры, которая старалась удержать около себя и угомонить ребятишек, чтобы они не тревожили дядю, не видел и комнату с ковриками на стенах, ничего не видел. Он сел на стул и так и остался сидеть неподвижно, с ранцем на спине, уставившись куда-то в пространство, слушая и не понимая слов брата, говорившего ему своим монотонным, глухим голосом о судьбе, о смирении, о мужестве, о бодрости. Потом он почувствовал, как ему на плечо легла тяжелая рука, рука его брата, и сознание, что около него близкий человек, что он не одинок под этим холодным, равнодушным солнцем, немного согрело его душу. Он увидел рядом, на столе, тарелку с едой, белый хлеб, яйца, свиное сало и понял, что все это для него, но не стал есть. Медленно снял он ранец и долго перебирал ставшие теперь ненужными вещи, привезенные с фронта, и среди них шелковый платок.
— Я привез его для матери, — проговорил он, ни к кому не обращаясь. — Жаль, если никто не будет его носить…
И сейчас же вышел, точно опасаясь, что невестка начнет его благодарить и Михай вообразит бог знает что, будто он, Ион, привез платок именно для нее…
К вечеру Михай пришел к нему, принес поесть и так тепло и ласково с ним разговаривал, что Ион в конце концов излил свою душу и, естественно, стал рассказывать о фронте, о плене, о «Ленинском пути», о своих планах и думах. Сказал, что он, Михай, прав, — неплохо бы и ему найти себе жену, которая заботилась бы о нем и согрела бы ему сердце своей любовью: ведь он уже столько пережил и немало скитался по свету. Но ведь сразу не женишься, и до этого еще нужно многое сделать другое; вот люди из соседних сел уже давно взялись за дело и поделили барские земли, только у них в селе все еще ничего не сделано.
— Ну и чего же ты хочешь, Ионикэ? Разве у нас может быть все так, как там, в России… Брось, какое нам дело до них… А у нас что можно сделать? Барин есть барин, он силен, у него и войска. Помещику стоит сказать лишь слово господину полковнику Фолибоге — префекту, и увидишь, что за суматоха поднимется… Придут солдаты и искромсают нас. Будет то же, что и в тысяча девятьсот седьмом году[10], когда убили дедушку. Разве ты забыл, что рассказывала матушка?
— Нет, не забыл, но теперь другие времена. Теперь не то, что было когда-то. Или ты думаешь, мы зря сражались с оружием в руках?
— Не знаю. Посмотрим… Не вмешиваюсь я в эти дела. Плохо ли, хорошо ли, у меня своя землица, что мне до других? Своя рубашка ближе к телу… Пусть поработают и другие… как мне пришлось трудиться и копить грош за грошом. Силой ни у кого не возьмешь землю, Ионикэ… а у бояр и подавно. Думаешь, теперь можно безнаказанно грабить? Оставь, уж я знаю… Не все так, как ты расписываешь… И там, в Бухаресте, коммунисты не больно твердо стоят на ногах… Маниу не даст… да и Брэтиану…[11] А у них за спиной стоит Америка, человече, Англия, Франция… Так-то брат… Ну, а ты — другое дело. Даже если ты и пошел по ложному пути, что тебе? Если и сломаешь себе шею, то у тебя ни детей, ни жены, некому по тебе плакать. Делай что захочешь. Ты свободен, как птица небесная.
— Гм! Неплохо все у тебя получается, Михай, ничего не скажешь. В самом деле, у меня нет никого. Только то, что я хочу сделать, я делаю не для себя…
— Так говорят и Георге Булига, и Илие Параскан, и многие другие в селе. Организовали уже и местную комиссию, но покамест, как я вижу, они ни с места… Делят имение только на словах. Но слова — что ветер. И тысяча слов не принесет ни клочка земли. Какие-то дурачки… Вбили себе в головы всякую дурь, а ничего путного, не делают.
— Твои разговоры мне не очень нравятся, Михай.
— Что же делать? И твои мне тоже не по душе.
— Как говорится, мы стали говорить на разных языках?
— Мы говорим не на разных языках, но ты, как я вижу, испортил свой язык, пока жил там, в России. И переменился ты, Ионикэ.
— Как это я переменился?
— Переменился. Злой стал.
— Таак! Да, стал… Ну и что же?
— Не сердись, незачем сердиться. Какая будет польза от того, что мы поссоримся? Мы братья, и не годится, чтобы братья жили не в ладу. Мы никогда в жизни не ругались, так почему станем ругаться теперь? Делай что хочешь, это тебя касается… А меня оставь там, где я есть…
— Ладно. Приглашай человека к столу, но не пичкай его насильно…
